В Сибирь

Снова стучат колёса на стыках рельс, снова мимо пробегают придорожные перелески, поля, деревушки, пасущийся на лугах скот, скирды соломы. Все эти чередой меняющиеся картины мы  наблюдаем через открытую дверь теплушки.  Мы снова в пути. Наше проживание в селе Сосновка продлилось недолго, менее месяца.  Мама уже работала в соседнем совхозе на уборке урожая. Но стали приходить тревожные вести, что немцы всё ближе и ближе приближаются к той черте, когда и наше село может оказаться в прифронтовой зоне. Уже бомбили Тамбов, немецкие самолёты пролетали и над нашим селом. Надо было бежать дальше. Нельзя было допустить, чтобы то, что уже было с нами, вновь повторилось. И тогда мама решила, что надо искать более надёжное убежище где-нибудь в глубине страны. Женщина, тоже беженка из нашего города, с которой мама работала в совхозе, предложила уехать в Челябинск, где у неё проживают дальние родственники. Кроме того, она узнала, что в ближайшее время в Моршанске, что в тридцати километрах от Сосновки, формируется эшелон для беженцев, направляющийся именно в Челябинск. Вот так мы вновь оказались в пути. Семья тёти Лизы, так звали эту женщину, состояла из двух малолетних детей, мальчика и девочки, а также её старой и больной, уже не в рассудке, матери.

Движение нашего состава проходило с частыми и длительными остановками на различных станциях. Мы пропускали поезда с солдатами и военной техникой, идущими на запад, на фронт. Продуктами никто нас не обеспечивал, и маме с тётей Лизой приходилось во время таких вынужденных стоянок уходить от поезда, чтобы купить или выменять что-нибудь из еды. А поскольку никто не знал, когда отправится состав, то они очень рисковали, могли отстать от поезда. А в той неразберихе, которая тогда царила в стране и на её дорогах, было не ясно, как и где потом искать друг друга. А жить то надо было, и чем-то питаться. И люди рисковали. Надеялись на удачу.

На станции Сызрань мы стояли около двух суток. Вблизи станции уже ничего нельзя было купить, и тогда мама с тётей Лизой рискнули уйти в город. И в это время поезд, даже не подав гудка, вдруг  тронулся, и, набирая ход, ушёл со станции. И долго  шёл, пока не остановился в чистом поле, рядом с широкой рекой. Здесь была какая-то железнодорожная развязка. Я ждал маму. Надеялся, что они с тётей Лизой успели сесть в какой-нибудь хвостовой вагон, и сейчас придут к нам. Такое уже бывало. Но в этот раз они не пришли. Мимо промчался воинский эшелон. Кто-то сказал, что можно спуститься к реке, помыться, что-нибудь постирать. Поезд не уйдёт без гудка. Люди высыпали из вагонов, бросились к воде. Кто-то даже плавал. Это была знаменитая река Волга. Я когда-то смотрел фильм «Волга – Волга», но тогда она мне не показалась такой огромной. Здесь же она была настолько широкой, что с нашего берега не виден был противоположный. Будь с нами мама, мы бы обязательно спустились к реке. Но сейчас мне не хотелось никуда уходить из вагона. Что-то тяжёлое давило изнутри.  Я сидел на пороге вагона, спустив ноги наружу. Мой младший братик Илюша, сидел рядом, прижавшись к моему боку, и нет-нет, да с тревогой взглядывал на меня. О чём-то бормотала старуха, мать тёти Лизы, успокаивая маленькую девочку. Раздался гудок паровоза, люди бегом возвращались к поезду. Состав тронулся, и набирая скорость, всё дальше и дальше уходил от того места, где осталась мама. Я сидел в углу вагона в каком-то отупении, мысли как будто застыли. Что будет дальше? Куда мы едем?  Зачем? Рядом, прижавшись ко мне, сидел Илюша.

--Дима, а когда придёт мама?

--Не знаю.

--А может быть, что она совсем не придёт?

--Не знаю, Люша.

--Дима, а я есть хочу.

Я вытащил мешочек, в котором мама хранила хлеб. Там осталось всего два сухих баранка, связку которых  мама купила на одной из станций во время стоянки.  Взяв их, Ильюша спросил:

--Дима, а ты будешь?

--Нет, я не хочу. Ты ешь.

Я достал чайник. В нём ещё осталось немного воды.

--Вот, потом запьёшь.

Съев баранки, Илюша стал клевать носом. Я уложил его на перине, подложив под голову, сложенное одеяло, и он заснул. Стало смеркаться. Свет, проникавший из небольших открытых окошек в  стенках вагона, и без того слабо освещавший его изнутри, стал меркнуть. Кто-то догадался открыть дверь, и в вагон ворвался сырой воздух вместе с запахом гари и усилившимся стуком колёс. Было тихо, и только лёгкие перешёптывания в разных углах вагона, напоминали, что мы здесь не одни. Я тоже прилёг рядом с Илюшей, но сон не шёл. Мной овладело какое-то тоскливое равнодушие.

Иллюстрации:  Sima Rayskin

 

Я так и не уснул, когда поздно вечером мы прибыли на станцию Кинель. Наш поезд остановился на каком-то внутреннем пути.  На соседних путях стояли товарные составы. Было темно, и только огни привокзальных фонарей, пробивающиеся через зазоры между вагонами, хоть как-то освещали железнодорожные пути. Вдоль состава прошёл человек в железнодорожной форме и, останавливаясь около каждого вагона, объявлял, что состав расформировывается, и всем нужно пересесть в два других состава, один из которых пойдёт на Ташкент, а другой – на Челябинск. Люди стали собираться, вытаскивали наружу свои пожитки. И как-то так получилось, что все, кто ехал в нашем вагоне, ушли, забрав свои вещи, и только наши две семьи остались. И я вдруг понял, что ответственность за этих детей и даже за эту больную старуху легла на меня. И даже не у кого что-нибудь спросить или  получить совета. Я не знал, где находится тот состав, на котором мы должны ехать дальше, и куда ехать. Одно я знал: надо выгружать вещи. Ступенек в вагоне не было, и я уже не помню, как мне удалось спустить на землю между составами и детей, и старуху, а затем и столкнуть наши узлы.  Немного отдышавшись, я велел им сидеть здесь, никуда не отлучаться, даже если захочется в туалет. А сам, как это делала во время остановок мама, взял чайник и пошёл на станцию за кипятком. Перешагивая через рельсы, пробираясь под вагонами, я вышел к вокзалу. На перроне около двери в зал ожидания стояла женщина в форме железнодорожника. Я подошёл к ней и спросил:

--Тётенька, а Вы не знаете, где находится эшелон, который  отправляется  в Челябинск?

Она посмотрела на мою жалкую фигуру, на мой чайник и, что-то видимо поняв, спросила:

--А где твои родичи?

--Мама отстала от поезда.

--А ты один?

--Нет, есть у меня ещё младший братик.

--А где он?

--Да там, около вагона. Я выгрузил вещи, и там он сидит, ждёт меня.

--Ждёт? – она обернулась в сторону вокзала, а потом спросила: - Как тебя зовут?

--Дима.

--Слушай, Дима, поезд на Челябинск отправится только завтра. Ты погодь, я сейчас не могу отлучиться. А ты вертайся к братику и николь не уходь. Как ослобонюсь, я найду вас, и мы что-нибудь придумаем. Ты меня понял?

--Да, понял. Я только наберу воды.

--Хорошо. Только николь не уходьте.

Иллюстрации:  Sima Rayskin

 

Я возвращался назад, и разные мысли одолевали меня. Эта женщина как-то поможет нам. А как же мама? Как она нас найдёт? И как мы будем без неё? Я думал и не находил ответа. Я плутал между составами и когда, наконец,  нашёл наш поезд, и  стал приближаться к тому месту, где меня ждали дети, вдалеке, между составами я увидел две тёмные фигуры, приближающиеся к нам с противоположной стороны. Я остановился и не мог сдвинуться с места. Хрупкая, очень хрупкая надежда вдруг лишила меня сил. И когда одна из этих фигур побежала ко мне, я сел на рельсы и заплакал. Мама подбежала ко мне, села рядом, обняла, прижала мою голову к своей груди и тоже плакала. Прибежал к нам Илюша. Мама прижала его к себе другой рукой, и так втроём мы долго сидели на рельсах. И вместе со слезами  истекала и та тяжесть, которая давила на меня весь этот долгий, очень долгий день.

Мама и тётя Лиза вынули из своих сумок пирожки с капустой, и только сейчас я вспомнил, что весь день  ничего не ел. Мы сидели на наших вещах, ели пирожки и запивали  водой из чайника, когда вдали показался огонёк ручного фонар. Тёмная фигура человека, освещавшего себе путь, приближалась к нам, и я узнал  в ней ту женщину, с которой разговаривал на перроне. Я поздоровался.

--Здравствуй, Дима. А что, мама твоя нашлась?

--Да, нашлась. Догнала нас.

Мама, недоумевая, смотрела, то на меня, то женщину, которая поздоровалась и с ней, а затем рассказала маме, как мы с ней познакомились. Мама слушала её, и я увидел даже в темноте, как заблестели её глаза, набегающей влагой, как подалась она к этой незнакомой женщине.

--Спасибо Вам. А как звать то Вас?

--Алёной кличут меня.

--А отчество?

--К чему отечество? Просто, Алёна.

--Ещё раз большое спасибо Вам, Алёна!

--За что спасибо то? Чай мы не люди? А «спасибо», дак это не мне надо сказать. Семён Исаичу, директору нашей школы. Он в школе сбирает всех отставших да потерянных. А знаете, сколько таких? У нас станция концевая, и все беды открываются  здеся. Вот и делаем, что могём. Добро, что у вас всё образовалось. Ну ладно, тогда я пойду. А то меня шукать будут. Счастливо вам!

Мама подошла к Алёне, взяла её за руку. Я видел, что она хотела обнять её, но постеснялась.

--Как хорошо, что есть на свете добрые люди. И всё-таки, большое спасибо, Алёна, лично Вам!

До Челябинска мы ехали в пассажирском поезде. Наши две семьи заняли целое купе общего вагона. Весь путь от Кинели до Челябинска занял двое суток. Нас разместили в большом красивом здании. Видимо, это был дом культуры. Просторные комнаты, широкие коридоры, и всюду группы людей и кладки вещей. Именно здесь я услыхал новое для меня слово – «эвакопункт». Была здесь и столовая, куда нас отвели сразу после регистрации, как беженцев. Ночь мы провели в эвакопункте, а назавтра, прямо с утра мама и тётя Лиза ушли, мама  в горсовет, где располагался штаб по распределению эвакуированных по различным районам Челябинской области, а тётя Лиза искать своих родственников.

Оставив на вещах старуху, мы с Илюшей  пошли бродить по зданию.  Почти во всех комнатах двери были раскрыты, и всюду находились люди и сложенные по углам вещи. Откуда-то с верхнего этажа доносилась музыка. Мы поднялись. В небольшом зале с маленькой сценой собралось довольно много людей. Они стоя слушали, как группа музыкантов на сцене репетировала какое-то музыкальное произведение. На той же сцене, у задней её стенки, были сложены вещи, на них сидели дети, женщины и старики, видимо, семьи музыкантов. Это был оркестр какого-то театра из Харькова.

В соседней комнате находилась большая группа людей в необычной одежде. Все мужчины и даже мальчики стояли к нам спиной и в сторону одного из углов комнаты, держали в руках раскрытыми  небольшие книжки в чёрных обложках, и, глубоко раскачиваясь, произносили хором какие-то, непонятные нам слова. Одежда их тоже была необычной.  Чёрные длинные, не то пиджаки, не то халаты из тонкой блестящей ткани, брюки, застёгнутые чуть ниже колен, из-под которых выглядывали серые чулки. На головах, тоже чёрные, широкополые шляпы. На плечи мужчин наброшены кремового цвета накидки с чёрными прострочками по краям. Женщины находились здесь же, но в стороне от мужчин. Как мы потом узнали, это были религиозные евреи, хасиды, из Польши. Была суббота, и это была их утренняя субботняя молитва.

Много интересного для нас мы насмотрелись, обходя этажи этого большого здания. Где-то люди веселились, радовались, смеялись, а где-то плакали.

Когда мы вернулись, ни семьи тёти Лизы, ни их вещей, уже не было. Как мы узнали потом, их забрали их дальние родственники, которые жили здесь, в Челябинске. Вскоре пришла и мама.  Она получила направление в районный центр Челябинской области, Шумиха, где нас должны были обеспечить жильём, а маму работой. А вечером мы уже ехали в поезде в какой-то неизвестный нам городок, где ждёт нас такая же неизвестная жизнь. Какой будет она, в этом незнакомом сибирском городке? Такая неопределённость интриговала меня. Мне хотелось скорей познакомиться, войти в эту новую жизнь.  Так осточертели мне эти вечные поезда, вонючий воздух вагонов, прикованность к ним, пересадки, и вообще, весь этот кочевой образ жизни, с его заботами, тревогами и постоянным ощущением опасности, что в любой момент всё может рухнуть. Мне, в общем-то,  активному мальчишке вдруг захотелось обычной, спокойной жизни, когда наперёд знаешь, что ждёт тебя завтра, или послезавтра, и когда не ждёшь от неё каких-то неприятных сюрпризов.

Поезд прибыл на станцию Шумиха утром. Мы разместились на вокзале станции, и мама, почти сразу  ушла по делам нашего устройства, а мы снова сидели, привязанные к нашим вещам. Даже в туалет ходили по очереди.  Долго пришлось её ждать. Мы уже проголодались, но ничего съестного у нас не было. Уже солнце пошло на закат, и только тогда она появилась. Но не одна, вместе с ней на вокзал пришла какая-то женщина в серой юбке и такой же серой лёгкой куртке. Голова её была повязана цветастым платком, а в глазах затаилась скупая улыбка.

--Ну, здравствуйте, мальцы.

Мы удивлённо уставились на неё. Мама стояла рядом и улыбалась. Женщина перевела свой взгляд на маму, а потом снова повернулась к нам.

--Давайте знакомиться. Меня кличут тёткой Полиной. Теперича  жить будете  у меня в дому, в нашей деревне. У меня тоже есть доча, Шурка, она постарше будет вас, уже работает в колхозе. Ну, а  вас как звать?

Мы назвались.

--Ну и молодцы.

Она вновь повернулась к маме.

--Ну что, поехали?

Мама согласно кивнула. Они взяли наши узлы, а я – Илюшу за руку, и мы вышли наружу. Недалеко от вокзала стояла телега, запряжённая рыжей лошадью. Дно телеги густо, толстым слоем, было уложено сеном. Тётя Полина сложила наши вещи на один край телеги, а мама посадила Илюшу на другой её край и села рядом. Тётя Полина забралась на передок телеги, обернулась.

--Ну что стоишь, Димитрий? Сидай.

Я сел рядом с мамой. Тётя Полина подобрала вожжи, слегка дёрнула ими, и мы поехали. Когда мы выехали за пределы городка, дорога свернула круто влево, в сторону видневшегося  вдали леса. По обе стороны от нас на убранном уже поле желтела, ощетинившись, стерня, рядами стояли снопы. Дул лёгкий ветерок. Пахло свежим сеном и пылью. Илюша тронул маму за рукав её кофты и негромко  попросил:

--Мама, я есть хочу.

Тётя Полина вдруг схватилась за голову, остановила лошадь.

--Ой, дурья моя голова! Совсем запамятовала. Погоди, сейчас подкормлю вас чуток. Это ж надо, забыла.

Она отвернула сено около себя, вынула оттуда узелок, развязала его. В нём оказалась миска варёной картошки, два больших ломтя серого хлеба и пол-литровая банка молока.

--Ведь знала, что будете голодны. Нарошно взяла. И надо ж, запамятовала! – сокрушённо качала головой тётя Полина.  – Снедайте, а мы пока постоим. Еще успеем засветло доехать. Здеся недалече.

Пройдя через лес, дорога повела под уклон, а внизу виднелась река, и по обе стороны от неё разлеглась деревня. Две улицы, заставленные бревенчатыми избами, сараями и приусадебными участками, прилепились к её берегам. Серая, изогнувшаяся змея реки с такой же серой чешуёй  деревенских построек. Вот здесь нам предстояло жить ближайшее время. Какой она будет, эта наша жизнь?