Погоня

Немцы подступали к городу, и последний эшелон, на котором мы ещё могли уехать, должен был подойти к станции с минуту на минуту. Людей, пытающихся покинуть прифронтовой город, было много. Всюду на перроне были сложены  кучками вещи, на которых сидели женщины, старики, дети, ожидающие подхода последнего поезда – поезда-надежды. Мужчин почти не было – они были на фронте. Мы сложили свои пожитки, которые смогли захватить с собой, на краю перрона и тоже с нетерпением ждали. Мы – это три человека: мама, Эмма Александровна, так к ней обращались сослуживцы и знакомые, но не из близкого круга, а друзья называли её просто Эткой;  я, меня зовут Дима – мальчишка-сорванец десяти лет, и мой маленький братик Илюша трёх лет. Ещё с нами должен был ехать отец, так надеялась мама. У него была повреждена коленная чашечка правой ноги, и он вынужден был ходить, опираясь на палку. Но в военкомате  не посчитали этого достаточным для освобождения  от призыва, хотя бы временного, до излечения, и он был отправлен на фронт, как считала мама, «на верную смерть». И действительно, какой из него боец, когда без палки он совсем не мог передвигаться.

Станция с методичной последовательностью, каждые двадцать-тридцать  минут, подвергалась налётам немецких самолётов, и тогда все, кто мог, спрыгивали с перрона, помогали спуститься детям и  вжимались в угол между его стенкой  и железнодорожными путями. Взрослые прикрывали своими телами детей. Те же, кому не хватало там места, прятались среди обломков разрушенного здания станции. День был ясный, на небе ни облачка, и немецким лётчикам хорошо было видно, кого они расстреливают из своих пулемётов. Но на то была война, и в их прицелах были враги, пусть  это старики, дети и женщины, но всё равно – враги. Так их учили. А они были прилежными учениками.

Когда  налёт прекращался, и самолёты со свастикой уже не проносились над насмерть перепуганными людьми, они поднимались с земли, облегчённо вздыхали: «пронесло», и тогда наступали минуты «зализывания ран». Раненым оказывали первую помощь, делали перевязки, а тела убитых под стоны и плач родных относили на привокзальную площадь и там складывали, прикрывая кого простынёй, кого одеялом, а кого просто так. И, несмотря на трагичность и абсурдность всей этой процедуры, она приобрела характер деловитости  и даже обыденности. Никто не покидал станцию, превратившуюся в человеческую мясорубку. Весь перрон был в ржавых пятнах крови.  Но другого выхода у собравшихся здесь людей просто не было, все ждали и надеялись. Мы тоже надеялись и все эти долгие часы не оставляли своего иллюзорного укрытия на путях под перроном и даже в какой-то мере благоустроили его,  постелив на щебёнку, которой были присыпаны шпалы, лёгкое одеяло. Так продолжалось несколько часов.

Наконец был подан состав. Он состоял из открытых товарных платформ, на которых  до этого перевозили уголь. Их дощатый пол и низкие боковые борта были покрыты угольной пылью. Посадка проходила лихорадочно. Люди захватывали места, забрасывали вещи, сажали на них детей. Трудней было с немощными стариками. Их снизу подсаживали, а сверху, если было кому, пытались втащить на платформу. Царила бестолковая суета. Те, кто уже устроился, помогали ещё не успевшим это сделать. И тут вдруг снова в небе показался немецкий самолёт, и сразу  раздался гудок паровоза, а вслед за ним  лязг  вагонных сцеплений. Состав тронулся и начал двигаться, быстро набирая скорость. А люди, ещё находящиеся на перроне,  пытались на ходу вскарабкаться на платформы, цеплялись за борта платформ, их втаскивали, а кто не смог, не успел, бежали вслед, и в их глазах отражалось сначала удивление, а затем, по мере осознания того, что произошло,  ужас и отчаяние от непоправимости случившегося.

Поезд быстро набирал ход, стараясь скорее покинуть то страшное место, из которого ему удалось вырваться. Самолёт преследовал нас, обстреливая из своих пулемётов. Люди укрывались, чем могли. Так продолжалось несколько бесконечных страшных минут. Наконец самолёт улетел, а поезд всё ускорял и ускорял свой бег.  Густой чёрный дым, густо валил из паровозной трубы, обдавал нас копотью и колючими угольными  иголками. Но ещё какое-то время никто не покидал своих «укрытий», не верили, что весь этот кошмар закончился. Но постепенно страхи стали ослабевать. Люди поднимались, отряхивались. Кто-то облегчённо вздыхал, слава богу, наконец, закончился этот кошмар. С соседней платформы были слышны рыдания. Видимо там были погибшие.  На нашей платформе от последнего налёта никто не пострадал. Недалеко от нас плакали дети. Их успокаивала пожилая женщина: - «Не надо плакать. Мама нас догонит  следующим поездом. А пока я присмотрю за вами». Забегая вперёд, скажу, что, когда мы, наконец, прибыли на промежуточную станцию - село Сосновка Тамбовской области, и нас расселили по избам у местных жителей,  эта женщина вместе с детьми жила по соседству с нами. Звали эту женщину Зоя Андреевна.  Мать этих детей так и не «догнала» их, так что Зоя Андреевна  заменила её. Кто знает, временно, а может быть на всю оставшуюся жизнь?..

Иллюстрации:  Sima Rayskin

 

Я осмотрелся. Поезд проносился по почти безлюдным пригородам.  Мама протирала какой-то тряпкой лицо Илюши.  Обычно беленькое, нежное как у девочки личико, сейчас было покрыто тёмными разводами от слёз и угольной пыли. Светлые мягкие волосики слиплись и стали серыми. Он больше не плакал и подставлял то одну щеку, то другую. Удивлённо обеспокоенный взгляд его светло-карих глазок оглядывал всё вокруг. Он переводил глаза то на проносящиеся мимо дома, то на плачущих детей, то вдруг остановился на мне, как бы спрашивая о чём-то. Я улыбнулся ему: - «Всё, Люша. Теперь немцы нас не догонят». Он улыбнулся в ответ и вдруг шумно вздохнул. Успокоился.  Мама развязала верёвку, которой была скручена перина, раздвинула вещи, освободив место, положила туда вдвое сложенную перину, и мы уселись на неё. Места было мало. Вплотную к нам расположились другие люди со своими вещами, а потому, чтобы вытянуть ноги, нам приходилось прижиматься спиной к самому борту платформы. Но всё же, сидеть на перине было удобней. Не то, что в угольной пыли на полу платформы. И именно тогда мне стало понятно, почему, когда ещё дома мы собирали вещи, которые должны были взять с собой, мама в первую очередь стала упаковывать перину и категорически отвергла мою просьбу взять с собой скрипку. Скрипку-четвертушку, выданную мне в музыкальной школе, на которой мне так нравилось играть. Мне жалко было оставлять скрипку, да и не только её, но и новые коньки-снегурочки и кое-что ещё, но мама была непреклонна. И только теперь я понял причину такой, несвойственной ей,  неуступчивости. Что бы мы делали сейчас с этой скрипкой?

Состав, наконец, покинул пригороды  и сейчас уже двигался вдоль небольших деревушек, огородов, полей, на которых стояла стройными рядами ещё не спелая зеленовато-серая рожь. На лугу мирно паслись коровы, козы. Рядами лежали копны сена. Деревенские мальчишки провожали наш поезд глазами, прикрываясь ладонью, как козырьком, от заходящего за горизонт солнца, бежали вслед, махали нам  руками. Никаких разрушений, какие были в покинутом нами городе, заметно не было. И казалось, что здесь нет никакой войны, а мы просто уехали из одного мира  совсем в другой. И только громыхающие на стыках рельс товарные платформы и скученность людей на них напоминали нам о том, что такое ощущение обманчиво.

Всё то время, пока мы ожидали поезд, а затем, при  лихорадочной посадке и первое время, пока поезд не покинул город, Илюша почти не плакал, ничего не просил, молчал и только  испуганно наблюдал за тем, что происходило вокруг.  Я порадовался за него. Как-никак моё воспитание. Ведь уже начиная с годовалого возраста, когда он стал  самостоятельно ходить, много времени мы проводили вместе. После школы я забирал его из яслей, и всё время до прихода родителей с работы он был при мне. Мы вместе обедали, а потом вместе играли во дворе с другими мальчишками нашего дома. Он видел во мне не только старшего брата, но также пример, и в какой-то мере защиту и, несмотря на свой малый возраст, старался выполнять всё, что я от него требовал. Так я приучил его не подавать виду, даже когда было  больно или обидно.  А сейчас он в своей  ещё маленькой головке как-то по своему, по-детски, осмысливал то, что произошло в этот день.

К вечеру, когда стало темнеть, поезд сделал остановку на какой-то станции, судя по количеству путей, достаточно крупной. Вокзал, тоже пострадавший от бомбежек, был затемнён.  Только редкие фонари, прикрытые чёрными абажурами, похожими на шапки китайских кули, позволяли различить пути и строения станции. Ощущалась общая атмосфера тревоги. И вдруг разнёсся слух, что от состава отцепили паровоз. Это вызвало панику среди пассажиров поезда. Раздавались встревоженные голоса: «Что, дальше поезд не пойдёт?». Но через какое-то время вдоль поезда побежал человек в форме железнодорожника. Он останавливался около каждого вагона и сообщал, что паровоз отправлен на дозаправку углем. Все как-то успокоились. Мама, воспользовавшись моментом, оставила на меня  спящего Илюшу  и,  взяв чайник, побежала за водой. Вернулась она минут через двадцать, так что я уже начал беспокоиться. В руках она несла чайник с кипятком и что-то, завёрнутое в газету. Как оказалось, это была картошка, ещё тёплая, которую продавали на перроне крестьяне  из соседней деревни. Весь прошедший день мы почти ничего не ели, было не до того. И поэтому я с жадностью набросился на еду. От запаха варёной картошки проснулся Илюша. Мама достала из сумки, в которую она сложила продукты, взятые ещё из дома, хлеб и кусочки сахара, и мы поужинали.  Сложив более компактно  наши вещи, нам удалось развернуть перину во всю длину, и мы, все трое, улеглись на ней. Была уже глубокая ночь, когда сквозь сон я услышал громыхание вагонов. Это к составу прицепили паровоз. А вслед за этим вагоны дрогнули, и наш поезд стал набирать скорость…

Проснулся я от сильного взрыва. Никто уже не спал. Люди суетились, ложась на пол платформы и прикрываясь всем, чем только можно было. Мама заставила нас тоже лечь на пол и укрыла периной, на которой мы только что спали. Снова был налёт немецкого самолёта. Поезд на бешеной скорости нёсся вперёд. А самолёт делал один заход за другим и при каждом из них сбрасывал бомбы. За всем этим я наблюдал, высунув голову из-под перины. Я видел, как от самолёта отделялась чёрная точка. Она становилась всё больше и больше. Нарастал визг летящей бомбы, а потом – взрыв. Но пока все они взрывались где-то впереди и сбоку, минуя наш состав - не очень метким был немецкий лётчик. Это продолжалось несколько минут, а затем самолёт улетел, видимо израсходовав все свои бомбы. На этот раз всё обошлось без больших потерь. Говорили, что в передних вагонах есть пострадавшие от осколков.

Поезд несколько снизил скорость, когда   въехал в полосу густых лесов, шедших вдоль железной дороги. Где-то за ними угадывались редкие деревни. По лесной дороге к железнодорожным путям выехал на пегой лошади  мужчина в серой рубахе с подпояской. За ними, взбрыкивая, бежал жеребёнок такой же масти. Всё выглядело обычно, буднично.  Нам уже стало казаться, что погоня за нашим составом, наконец, закончилась. Люди стали успокаиваться, отряхивали угольную пыль со своей одежды, укладывали заново вещи, которыми укрывались во время налёта. Кое-кто вынимал продукты из своих сумок. Но не прошло и часа, и мы снова услышали рокот летящих самолётов. Теперь их было несколько. Раздался лязг буферов, и поезд резко остановился. По составу пронеслась команда: «Всем в лес». Люди стали сыпаться с платформ на крутую насыпь, по ней скатываться вниз и углубляться в лес. Я спрыгнул на насыпь, мама передала мне Ильюшу и спустилась сама. Мы бежали к лесу, подальше от железной дороги. Оказавшись в лесу, мы наткнулись на небольшое углубление. Видимо, это было русло весеннего ручья. Земля на его дне была ещё влажной. «Ложитесь!».  Мы залегли. Наша одежда сразу стала намокать, но мама не позволила нам перебраться на более сухое место. Она легла рядом с Ильюшей,  прикрывая его своим телом. И в это время раздались первые взрывы, падающих бомб и пронзительный визг разлетающихся осколков. Они пролетали над нами, срывая сучья деревьев. На нас сыпались ветки и листья. Казалось, еще немного, и следующий осколок наш.  Мы вжимались в русло ручья, и тут я впервые мысленно произнёс слово, которое раньше слышал от взрослых: Боже. «Боже, не надо. Пронеси мимо!».

Когда, наконец, стихло,  мы  продолжали лежать  на земле, боясь, что всё это ещё может продолжиться. Но время шло, не было слышно, ни рёва самолётов, ни взрывов. Люди стали возвращаться к поезду. Когда мы вышли из леса, то я увидел, что один из вагонов, наполовину разбитый, наклонился над насыпью и удерживался от падения только за счёт сцеплений с соседними вагонами, которые за счёт веса повреждённого вагона тоже были приподняты. Их правые колёса ещё стояли на рельсах, а левые были оторваны от них. Вокруг валялись вещи и, что самое страшное, куски человеческих тел. Видимо,  тех, кто не захотел или не смог покинуть вагон во время налёта. Около погибших стояли их родственники, но почти никто не плакал. Люди окаменели от перенесённых страданий, страхов, потерь. У них больше не осталось сил на новые переживания. Как немые статуи недвижно стояли они рядом с теми, кто был им близок, и с которыми совсем недавно они вместе делили и горести и удачи. А их глаза были тяжелы болью…

К повреждённому вагону бежали мужчины в рабочей железнодорожной одежде, очевидно паровозная бригада, неся в руках какие-то инструменты. Я понял, что они хотят каким-то образом освободиться от повреждённого вагона, иначе дальше поезд не сможет продолжить свой путь. Это понимали и пассажиры поезда, которые собрались около аварийного вагона, предлагая свою помощь. Но железнодорожники попросили всех отойти подальше, а сами пытались расцепить вагоны. Когда с одной стороны им это удалось, соседний вагон опустился на рельсы, но повреждённый  наклонился ещё больше, грозя потянуть за собой оставшиеся вагоны.  И когда, наконец,  отцепили и вторую сторону вагона, он рухнул с насыпи вниз, накрыв собой и вещи, разбросанные после взрыва, и останки погибших, превратившись в надгробие, для тех, кто оказался под ним.

Дальше  происходило всё очень быстро. Раздалась команда: «Всем по вагонам!». Машинист побежал к паровозу. Через короткое время паровоз дал гудок, поезд медленно стал двигаться назад, сокращая тот промежуток, который образовался  в результате выбывшего вагона.  Лязгнули буфера. Оставшиеся на месте трагедии железнодорожники  подсоединили хвостовые вагоны к основному составу, и через несколько минут поезд продолжил свой долгий и горестный путь по пока ещё тыловым  дорогам страны.

А потом была и временная передышка  в селе Сосновка Тамбовской области. Но через месяц мы снова оказались в пути, но уже в теплушках. Не было уверенности в том, что  сюда не доберутся немцы. Мы убегали дальше вглубь страны, в Сибирь.