ДЕД ШЛОМО

1.

Каждое утро, наскоро  перекусив, я тороплюсь на остановку автобуса, чтобы успеть  на занятия в университете. Я там учусь на медицинском факультете.  И обычно по дороге мне встречается один и тот же очень старый человек в лёгкой потёртой куртке и серой круглой шапочке  на голове, ведущий на поводке собачку.

Мне всегда кажется, что те, кто заводит себе домашних животных: собак или кошек,  интуитивно подбирают их по своему образу и подобию. А может быть, они потом, по мере их совместной жизни, постепенно становятся похожими друг на друга. Не знаю. Так и старик, которого каждое утро я встречаю на улице, застроенной двухэтажными коттеджами, очень был похож на свою маленькую собачку. А может быть наоборот, собачка была похожа на своего хозяина?

Всякий раз, когда я поворачиваю на эту улицу, то  вижу уже знакомую мне сгорбленную фигуру старика с заложенными за спину руками, в которых он держит поводок.  Медленно, при каждом шаге слегка подаваясь вперёд и заметно прихрамывая, он двигается  вдоль улицы, упираясь взглядом в тротуар, а вслед за ним, едва передвигая лапы, плетётся маленькая, с унылой мохнатой мордочкой, неизвестной породы, собачка. И даже цвет шерсти  собачки, рыжевато-серый, и цвет видавшей виды куртки старика тоже одинаковы. И обычно  при виде этой пары у меня возникает ощущение их какой-то неприкаянности. Мне хочется остановить их, расспросить старика о его жизни. Где и с кем он живёт, и что связывает старика с этим тихим существом,  сопровождающим его в их ежедневных, наполненных  одинокостью,  утренних прогулках? Но необходимость своевременно оказаться на остановке, чтобы не опоздать на занятия, не позволяет мне сделать это. И такие встречи повторялись изо дня на день.

Но  однажды, я не встретил старика с его попутчицей. Не было их и на следующее утро, и ещё несколько дней после этого. И я стал сожалеть, что не смог выбрать время, чтобы поговорить с ним, узнать хоть что-то о его жизни, о том, как сложилась его судьба. Ведь человек прожил долгую жизнь. Что было в ней? Мне почему-то очень надо было это узнать. Что-то скребло мою душу, где-то внутри угнездилось ощущение  потери. Я стал чаще посещать ту улицу, на которой  встречал старика с его собачкой, и даже специально выходил на полчаса раньше в надежде встретить их и как-то договориться о встрече  в неурочное для меня время. А их всё не было. Но вот как-то, проходя мимо сквера, расположенного недалеко от этой улицы, я всё же увидел старика. Он сидел на выгоревшей и потрескавшейся от солнца и времени скамейке. А рядом с ним у его ног  расположилась собачка такая же тихая, но другая, не та, которая сопровождала его в их прежних прогулках. Эта была немного крупней и цветом темней. Но я заметил, что и на голове старика тоже появилась другая шапочка, более тёмная, чем та, что  была у него до этого. Я подошёл к скамейке и попросил разрешения присесть рядом.

--Садись. Здесь достаточно места, - ответил старик, и по голосу его я понял, что он не так уж стар, как мне казалось ранее, да и его тёмно-серые глаза под густыми седыми бровями, суровый взгляд которых был обращён к собаке, хотя и подёрнутые старческой желтизной, всё же не были глазами очень старого человека. При этом он стал поглаживать собаку, явно насторожившуюся при моём появлении, как бы предупреждая: «Спокойно. Всё в порядке».  Я присел.

--Я смотрю, у Вас другая собачка. А где та, с которой Вы раньше гуляли?

Он с интересом взглянул на меня, откуда, мол, тебе это известно, вздохнул, перевёл свой взгляд в сторону крон диких мимоз, которые росли по периметру сквера. Была весна, время цветения. Мимозы покачивали своими золотистыми головами под лёгкими порывами прохладного ветра. Было тихо. Не было слышно  ни шума машин, ни человеческих голосов. И старик молчал. А потом с явной горечью в голосе   произнёс:

Иллюстрации: Sima Rayskin

 

--Умер мой Лучик. Не дождался  меня.

И это «умер» было сказано  так, как будто речь шла о потере самого близкого человека. А потом, помолчав немного, он продолжил:

--Я подобрал его  давно, лет пятнадцать назад. Ещё слепым. Вся жизнь его прошла рядом со мной.

Я смотрел на старика и почувствовал, что для него смерть собачки оказалась очень болезненной утратой. Переждав некоторое время, я спросил:

--А что, «Лучик», это  у него была такая кличка?

--Нет, у него было другое имя, которое я дал ему, когда нашёл в кустах маленький попискивающий комочек, видимо, кем-то оторванный от  матери.

--А почему Вы сменили его имя на «Лучик»? Несколько необычное имя для собаки.

--Раньше у него было имя Чапа. И лишь после того, как мы остались с ним одни, я его так назвал. И он привык к нему и стал отзываться.

Он снова задумался, Погладил собачку, устремив куда-то вдаль взгляд своих усталых глаз. Продолжил:

-- После  теракта, в котором погибли все мои родные, он  стал единственным близким существом в  моей жизни, которая наступила для меня после всего, что случилось. А вот теперь и его не стало. Пережил я его. Жалко, что собачий век  короче человеческого…

Старик помолчал, опираясь локтем на подлокотник скамейки и подперев ладонью подбородок.

--А этого, - он указал на пристроившегося у его ног пёсика, - я тоже называю Лучиком. Я нашёл его, бездомного, около мусорного ящика, где он выискивал среди выброшенных пакетов  что-нибудь съестное. Вот теперь и живём с ним. Вдвоём. И не ясно, кто из нас раньше покинет этот  мир. Ведь я его возраста не знаю.

Он опустил голову, стал гладить своего дружка и, вдруг, с болью в голосе, произнёс:

-- Это ж  надо, всю семью, всех до одного!

И  замолчал. Молчал и я, не зная, как вести себя, о чём говорить. Явно неуместны были здесь слова утешения, сочувствия. И тогда я спросил:

--А какая у вас была семья?

--Дочка с мужем и двое внучат: Девочка пятнадцати  и мальчик одиннадцати лет…Не дай Бог  никому хоронить своих детей, а тем более внуков. Есть у меня ещё сын.  Служит в армии, в танковых частях. Полковник. Долго был холостяком, а два года назад  женился.  В прошлом году у него родился сынок. Живут они на севере, в Кирьят-Яме. Иногда  навещают меня. Зовут к себе, но я пока ещё не готов оставить дом, с которым у меня связаны самые дорогие воспоминания.

--А Ваша жена?

--Жена умерла ещё за три года до этого теракта, от инсульта. Хоть ей не пришлось пережить  это несчастье. Вообще то мы  с женой жили отдельно от детей. У нас  был свой домик в Элькане. Когда дочь вышла замуж, то они купили коттедж в Ариэле. Мы часто навещали их, а они нас. Внучка,  да и внук, каждое лето жили  у нас. Я тогда ещё работал, а для бабушки это были радостные дни. Но вот, бабушки не стало. Очень переживала дочь, а особенно внучка. Всё время плакала. На похороны приехал сын, он тоже очень любил мать. А для меня как будто мир перевернулся. Я не знал, как дальше мне жить. И именно тогда, я понял, что я уже стар, а после того теракта оказалось, что и никому  не нужен кроме моей собачки.

--Ну как же? А для сына?

--Да, конечно. Но я пока не готов перебираться к ним. Может быть в будущем.

--А где и с кем Вы сейчас живёте?

--Да вон там, в коттедже, - Он указал на ту улицу, по которой я обычно бегу  к автобусу. — Живём вдвоём с ним. – Он указал на собаку. - Пять комнат, а нас двое. Дом в Элькане я продал вскоре после смерти жены и стал жить у дочери.  Помогал по дому, присматривал за детьми. И в этом находил себе утешение и радость. А теперь и их нет.

--Так, может быть, Вам стоит сдать часть комнат. Всё-таки рядом были бы люди.  Не так одиноко, да и помощь какая-то была бы.

--Нет. Помощь мне пока не нужна. Я получаю пенсию, которой нам с ним хватает. Я хоть и старый, но пока справляюсь со всем сам. Живу я, как и раньше, в комнате на первом этаже, а те три комнаты на втором этаже, это комнаты моих детей и внуков. Они в таком же состоянии, в каком были до их гибели. Я присматриваю за ними, убираю. Не хочу, чтобы кто-то другой жил в них. Не хочу, чтобы кто-то вынес из детских комнат их игрушки, книги, тетрадки. Иногда я просматриваю эти тетради, и мне кажется, что скоро дети придут из школы, и я буду их кормить, а потом проверять, как они справились с домашними уроками.

Меня заинтересовал этот человек,  его манера и готовность вести разговор, и то, как он относится к своему спутнику, Лучику. Мне почему-то подумалось, что жизнь, прожитая им, не может быть неинтересной.  И тогда я спросил.

--Можно я как-нибудь навещу Вас? Вы ведь прожили долгую жизнь, и Вам, я думаю, есть о чём рассказать, а я очень люблю слушать старые истории, как  жили люди Вашего поколения. Если, конечно, это Вам будет не в тягость.  Вы не возражаете?

--Ну почему же я должен возражать? Если тебе интересно, приходи. Мой дом номер 32, правый вход. Только предварительно позвони.

И он дал мне свой номер телефона. А я спросил.

--А как мне называть Вас?

--Зови меня просто дед Шломо.

--А меня зовут Йонатан.

Так мы познакомились. Я попрощался со стариком, погладил по загривку Лучика, который ответил недовольным ворчанием, и пошёл по своим делам…

 

2.

Прошло несколько месяцев со дня нашего знакомства с дедом Шломо. Хотя желание навестить деда Шломо никогда не покидало меня, но экзамены в университете за третий курс, летние каникулярные заработки в гостинице Эйлата, начало учёбы на четвёртом курсе, всё это отодвигало и отодвигало намеченную  встречу с заинтересовавшим меня стариком с собачкой.  Но вот, наконец, я  перед домом номер 32, открываю калитку, поднимаюсь в небольшой дворик, обсаженный по краям густым кустарником. Вся остальная его площадь покрыта ухоженным травяным ковром. Моросит мелкий дождик, и листья кустарника, и каждая травинка, омытая первым осенним дождём, торжественно отливает тёмно-зелёным лаком. Истомившаяся по влаге за летние  месяцы земля с жадностью впитывает в себя дождевые капли, с благодарностью отвечая неповторимым запахом начала осени. На пороге дома меня ожидают дед Шломо и Лучик. Собака ворчит на непрошеного гостя. Она не знает, что о встрече я договорился заранее, по телефону. Мы вошли в дом. Большая гостиная с винтовой лестницей, ведущей на второй этаж в дальнем углу комнаты, отделена от кухни лёгкой перегородкой с дверным проёмом. Ещё две двери, одна из которых ведёт в спальню, а другая в ванную. В глубине, отделяя винтовую лестницу от остальной части гостиной, расположился угловой диван, в излучине которого стоит журнальный столик. Вдоль стен - стеллаж с книгами и шкаф, за стеклянными дверцами которого видны наборы чайной и столовой посуды. Дед Шломо предложил мне сесть на диван, а сам направился в кухню со словами: - «Я приготовлю  чай. Ты не возражаешь?». Я не возражал, рассчитывая, что за чашкой чая наш разговор будет более непринуждённым.  Из кухни он принёс и поставил на журнальный столик чайник с кипятком, сахарницу, коробку с пакетиками чая и упаковку бисквитного печенья, вынул из шкафчика две чайные чашки с блюдцами, и мы, каждый себе, приготовили чай. И тогда он спросил:

--Так о чём будет наш разговор?

Сложно было сразу ответить на этот вопрос, тем более, что я и сам не ясно понимал, что заставило меня просить его о нашей встрече.

--Вы давно приехали в Израиль?

--Я в Израиль не приехал. Я здесь родился.

--Ну, а Ваши родители?

--И мои родители тоже здесь родились. Первым приехал сюда дедушка. Из Бессарабии. Может, знаешь? Есть такой город Кишинёв. Так вот, в этом городе и жила семья моего дедушки, тогда ещё молодого парня.

--А как он оказался в Израиле?

--Тогда ещё не было Израиля. Была Палестина. Понимаешь, в городе, в котором он родился и жил, была большая еврейская община.  Может ты читал и знаешь, что в 1903 году в Кишинёве чернорубашечники устроили грандиозный погром. Было убито несколько сот евреев. Из всей семьи дедушки в живых остался только он один. Домик, в котором они жили, сгорел. И тогда дедушка ушёл к своим дальним родственникам, которые жили в еврейском местечке неподалеку от Кишинёва. Там он и познакомился с группой молодых еврейских ребят, которые готовились уехать в Палестину. Года через два или три, накопив кое-какие средства, они и отправились в путь.

--Что, пешком?

--Почему пешком? По-разному. И пешком, и на перекладных, и по морю на каких-то плавающих посудинах. Через Турцию, Сирию. Больше года длилось их путешествие. По дороге они останавливались в разных городах, посёлках. Нанимались на любую работу, чтобы заработать на дальнейший путь. И, наконец, пришли в Палестину.

--Так это, в каком году было?

--Точно не знаю. Не то в 1907, не то в 1908 году.

--И как их встретила Палестина?

--Не очень приветливо. По крайней мере, не «молоком и мёдом», как написано в Торе. В то время Палестина была диким местом. Убогие и грязные городишки, деревни, заваленные мусором и отходами, вокруг которых кружились  ядовито-зелёные мухи и оводы. А между деревнями—заросшие сухой травой пустоши, болота, над которыми носились серые тучи комаров, разносчиков малярии. На склонах гор, покрытых колючками, разрушенные останки старинных строений. Вот такой была Палестина в те годы.

Дед Шломо поднялся, прошёл на кухню, выключил там свет, а потом, вернувшись, продолжил:

--Когда дедушка совсем состарился и не мог больше работать на своём участке, он любил рассказывать о тех временах. А мне нравилось слушать. Для него это были трудные и в то же время счастливые годы. Они были молоды, полны сил и надежд, не гнушались никаким трудом.  Жили в палатках. Выполняли любую работу, дружили, а по вечерам, после трудового дня, ужинали, чем Бог послал. В основном это была картошка в мундирах, политая оливковым маслом, крутые яйца да лук. Мясо, обычно курятина или баранина, было редким блюдом на их столе. А после ужина пели еврейские, бессарабские и даже русские песни и были  довольны тем, что у них было. Некоторые из этих песен во время наших бесед он ещё мог напевать для меня. А было у них главное: свобода, и вера в  свои силы и своё будущее.

--А где  они находили работу?

--Работу? Работа всегда найдётся, только надо хотеть работать. В основном мой дед с друзьями работали по найму у местных евреев: и в мастерских, и на сельскохозяйственных работах.  Они поставили себе цель заработать достаточно средств, чтобы стать на ноги.

Дед Шломо взглянул в окно, погладил Лучика, который лежал рядом, прижавшись к его ноге.

--Дождь, кажется, прошёл. Надо идти на прогулку.

А потом, уже обращаясь ко мне, сказал:

--Надо собаку выгулять. Давай пройдёмся, а по дороге я расскажу, как у них сложилась судьба дальше.

Он собрал посуду с журнального столика, отнёс на кухню, надел  свою куртку, и мы вышли. Дождь, действительно, прекратился. Серое покрывало туч было прорвано тёмно-синими просветами чистого неба. Наступал вечер, тихий и мягкий. Воздух был свеж, и только лёгкий ветерок доносил до нас, едва ощутимый запах жарящегося мяса. Видимо, где-то готовили шашлыки на ужин. Загорелись уличные фонари, и сразу все окружающие предметы потемнели. Мы медленно шли вдоль улицы. Вслед за нами плёлся на поводке пёс. И тогда дед Шломо спросил.

--Ну, что, продолжать?

--Да. Конечно! Мне всё это очень интересно.

--А ты знаешь, кто такой барон Ротшильд?

--Конечно, знаю. Это был французский миллионер.

--Ну, так вот. А тут как раз вовремя подвернулся этот миллионер. Он на свои средства скупал в Палестине земли, чтобы на них могли селиться евреи, прибывающие из других стран. Где-то около 1910-го года он приобрёл у какого-то друзского князя его имение Голаны. Это был большой участок земли, более 20.000 акров, это около 8.000 квадратных километров. Он занимал большую часть Голанских высот, и даже часть земель, находящихся сейчас на территории Сирии. Говорят, что документы о покупке этой земли находятся в канцелярии главы правительства. И мне не понятно, почему наше правительство не предъявит их в ответ на притязания Сирии на Голанские высоты.

Так вот, на эти земли и устремились мой дедушка и его друзья. За время работы у разных хозяев их группа увеличилась  за счёт молодых парней и девушек, в основном из числа тех, кто  также приехал из России. В одной из долин они решили основать своё собственное поселение. Это было никому не нужное, гиблое место. Огромное болото, окружённое склонами каменистых холмов, покрытых разросшимися кактусами и другими колючими растениями. Но у них уже был  опыт, энтузиазм и накопленные деньги. Они засадили болото эвкалиптами. Саженцы эвкалиптов были привезены  из Австралии тоже за счёт фонда Ротшильда. Эти эвкалипты высосали всё болото, и на его месте образовался большой участок плодородной земли. Из Хайфы они пригнали подержанный, несуразного вида, трактор, отремонтировали  его. Так образовалось сельскохозяйственное  поселение. Жизнь стала налаживаться. Всем поселком отмечали первые свадьбы под хупой  с приглашённым из соседней деревни раввином. В посёлке зазвучали детские голоса. Жили ещё не богато, но был оптимизм и надежда на будущее.  Но это не давало покоя арабам из соседних деревень. Бывали случаи нападения на их посёлок.  Нападавшие  угоняли скот и даже были случаи нападения на  поселенцев.  Поэтому они построили вышку. На ней находилась наблюдательная будка, где постоянно дежурил дозорный. При нём был прожектор и колокол, позволявший своевременно обнаружить угрозу и сообщить о ней всему посёлку. Сначала жили  в палатках. Потом, для семейных пар стали строить дома. Вскоре и дед нашёл свою половинку. Бабушку он привёл из соседней еврейской деревни. А в 1916 году, в самый разгар первой мировой войны, появился на свет и их первый ребёнок, мой отец, а потом ещё и две дочки, мои тётки. Одна из них, уже очень старая, Шула, сейчас живёт со своим сыном и его семьёй в Тверии. Вторая тётя Рахель ещё совсем молодая, вступила в организацию Эцель, которая вела вооружённую борьбу, как против арабских погромщиков, так и против англичан, под протекторатом которых тогда находилась Палестина. Она погибла во время одной из акций возмездия.

Дед Шломо остановился, отцепил Лучика, поводок убрал в карман. Собака, почуяв свободу, побежала вперёд, но далеко не уходила, постоянно возвращалась к хозяину.

-- Ну а дальше? А дальше,  отец мой вырос, окончил школу, превратился в крепкого парня, привёл в семью молодую девушку по имени Веред, мою будущую маму. Я хорошо помню её. Длинная до пояса, чёрная как смоль коса, всегда смеющиеся карие глаза, персиковые щёки и белый лоб. И это всё при стройной фигуре. Когда она укладывала меня спать, я любил прижиматься к её бархатным щекам, ощущать на себе прикосновение её ласковых рук и губ, вдыхать ни с чем несравнимый, родной запах её тела. Отец был тоже красивым парнем, высоким, мускулистым, с сильными руками. Когда он поднимал меня одной рукой вверх, у меня заходилось сердце. После того, как они поженились, рядом с домом деда для них был построен ещё один дом, такой же, как у деда. Отец работал в поле, а на маме было всё домашнее хозяйство. А это и коровы, у нас их было две, и куры и индюшки, и приготовление пищи, и даже шитьё одежды. И всё, чем она занималась, делалось споро, красиво и вкусно. Она была умелой хозяйкой. Особенно мне запомнились костюмы, которые она шила на Пурим. Мне она сшила костюм петушка, а когда я немного подрос – костюм английского офицера с погонами и кобурой для пистолета. Но больше всего мне нравился костюм араукарии, который она приготовила для себя. Такая араукария росла в нашем дворе. Дерево, напоминающее ель, но более аккуратное, я бы сказал, элегантное. Представляешь, платье, расширяющееся книзу, по светлому полю которого аппликациями из зелёной ткани нашиты хвойные ветви дерева так, что даже видны отдельные острые иголки. А сверху надевалась маска, обрамляющая улыбающееся лицо мамы, и корона, завершающая вершину араукарии.

Семья наша была дружная. Отец с нежностью относился к маме, и она очень любила его. Когда он возвращался с работы, я, тогда ещё маленький, видел, как они встречались. Как мама накрывала на стол, изредка взглядывая на отца, и в том взгляде светилась любовь. А отец отвечал ей таким же взглядом. И от этой любви за  четыре года появились на свет два новых ростка. Сначала родился я, а через четыре года появилась и моя младшая сестрёнка, Лея. А между нами был и третий, мой братик, но роды прошли неудачно, и он так и не увидел свет.

Мы шли по вечерней улице. Мимо проезжали запоздалые машины. Из дома напротив доносилась классическая музыка, довольно профессионально исполняемая на фортепьяно. Всё больше слепых окон в коттеджах  вдруг прозревало, освещая дополнительным светом улицу. Город готовился к завершению рабочего дня. Жизнь людей в этом городе совсем не напоминала ту, о которой мне рассказывал дед Шломо. Чем притягивала людей в то время эта неуютная, неприветливая, неухоженная земля, а не, например, благополучная Европа или та же Америка? Почему они тянулись сюда? Я думал об этом и, кажется, понимал. Видимо, они понимали, чувствовали интуитивно, и вся история еврейского народа была тому подтверждением, что им необходим был свой дом, а не съёмная квартира, которую они вынуждены были покидать много раз по воле хозяев. Свой дом, в котором они смогут жить по своим правилам, и который они смогут защитить, если понадобится…

А между тем дед Шломо продолжал свой рассказ:

--Хозяйство поселения расширялось. Стало не хватать рабочих рук, и поселенцы стали привлекать наёмных рабочих, в том числе, из надёжных арабов. Вот такой «надёжный» араб, молодой парень по имени Хусейн, работал и у нас. Был он из арабской деревни, расположенной от нашего посёлка   километрах в пятнадцати. Занимался в основном выпасом и охраной овец. Работу свою он выполнял  добросовестно. Утром он приезжал на своём старом велосипеде, а вечером, когда овцы уже находились в загоне, возвращался к себе в деревню. В семье к нему быстро привыкли. Был он общительным, и казалось, добродушным парнем. Чтобы Хусейну не нужно было ежедневно мотаться между нашим посёлком и его деревней, отец вместе с ним соорудил небольшую пристройку к дому, поставил там кровать, так что теперь Хусейн ночевал  в этой пристройке, и лишь перед пятницей возвращался домой, чтобы совершить пятничную молитву в своей деревенской мечети. Столовался все эти дни он тоже с нами. Когда родилась Лея, по вечерам стал помогать маме  и бабушке по хозяйству. Когда Лея стала ходить, он часто играл с ней во дворе, и вообще казалось, что он души не чает в этой маленькой черноглазой девочке, с густыми тёмными волосами, схваченными сзади  в пучок цветной ленточкой. Лея тоже привязалась к нему, и часто по вечерам во дворе можно было слышать весёлый смех Леи, когда она играла с Хусейном. Но иногда, я замечал, в его глазах на мгновение зажигался недобрый свет, и тут же исчезал. Но я тогда ещё был совсем маленький и как-то не придавал этому значения. А родители? Видимо, не замечали…

Дед Шломо , тяжело вздохнул, и некоторое время молчал, погрузившись в какие-то свои мысли. Мы подошли к концу улицы, где находился сквер, в котором мы сидели прошлый раз. Сели на ещё влажную скамейку. Было очень тихо. Чуть слышно шелестел листьями деревьев лёгкий ветерок.  Свет от ближайшего фонаря пробивался сквозь покачивающиеся ветви мимоз, рассыпая серебро на их листьях и оставляя колеблющиеся  жёлтые блики на наших лицах. Лучик перебегал от дерева к дереву, обнюхивая и помечая их стволы.

--Ты знаешь, мне всегда больно вспоминать то, что произошло потом. Но, раз уж начал, продолжу…

Дел Шломо разогнул, насколько смог, свою спину, прислонясь ею к спинке скамейки, потрогал пальцами свой небритый подбородок и продолжил:

--Было лето 1941 года. Уже, начиная c 1937 года, в Палестину стали прибывать еврейские семьи из европейских стран. Они рассказывали ужасные истории о том, что происходит в Европе. Одна такая семья поселилась и у нас в мошаве. Дом, где они сняли две комнаты, находился рядом с нашим.  У них был сын, Ганс, моего возраста, и мы с ним подружились. Мне тогда шёл шестой год. Был тёплый вечер, солнце уже клонилось к горизонту.  Взрослые ещё не вернулись с поля. В доме были только мама и Лея. Хусейн  пригнал отару раньше обычного и играл с Леей во дворе, а мама готовила на кухне ужин. Вдруг она услышала какой-то необычный всхлип дочери. Она выбежала во двор и увидела, что Лея лежит на земле, и из её горла хлещет струёй кровь, а Хусейн прячет за спиной нож. Мама бросилась к дочери с криком, «Доченька! Что ты сделал с ней, Хусейн?». И тогда он стал наносить  удары маме в живот, в грудь, в голову. Лицо его было искажено, диким блеском горели глаза. Это был совсем не тот Хусейн, к которому мы привыкли. Это был жестокий хладнокровный убийца с хищным взглядом зверя. Оглянувшись по сторонам, он старательно вытер нож о мамин фартук, вывел на дорогу свой велосипед и уехал…

И опять замолчал дед Шломо. Его остановившийся взгляд направлен был куда-то внутрь себя. Сжав пальцами одной руки другую, он поднёс их к подбородку.

--Ты представляешь, и всё это на моих глазах. Я возвращался домой от своего немецкого дружка и, подходя к нашему дому, услышал крики. Я приник к щели в нашей ограде, и страх и ужас сковали меня. И, может быть, это спасло тогда меня, и я остался жив…

Я увидел, как у старика потяжелел взгляд. Воспоминания давней трагедии нелегко давались ему. Он замолчал. Не мог произнести слов утешения или сочувствия и я. Дед Шломо вынул из кармана носовой платок, приложил к глазам, а потом вздохнул и продолжил:

--Отец после этого чуть не целый месяц по ночам выслеживал Хусейна возле его деревни. В этом ему помогали мужчины из нашего посёлка. Он уже знал дом, в котором жил Хусейн. Но всё было безрезультатно. Хусейн куда-то исчез. Обращаться в суд было бесполезно. Да и никакого суда тогда в Палестине не было. Была английская администрация, которая больше заботилась об арабах, чем о евреях. Рассчитывать можно было только на себя. И всё-таки Хусейн не избежал расплаты. Это произошло весной 1943 года. Один араб из его деревни за хорошие деньги рассказал отцу, что Хусейн живёт у своих родственников в районе Газы, женился, и даже назвал деревню, в которой  тот скрывается. Там и настиг его отец вместе со своим другом. Всё-таки зло было наказано, и в этом для него было какое-то утешение.

Так  закончил своё  повествование дед Шломо. И вновь наступило молчание.  А потом, как бы очнувшись, он вдруг заговорил совсем о другом:

--Я долго жил по соседству с арабами, хорошо изучил их ментальность. Внешне они могут казаться приятными и даже благожелательными, а внутри затаилось коварство. Это как подгнивший орех: Снаружи он выглядит вполне прилично, а внутри - отрава. Это  люди, которым нельзя доверять, с которыми бесполезно договариваться.  Сейчас США настаивают, и им вторит Европа, что нужны переговоры, нужно заключить с ними мирное соглашение.            Переговоры?  С кем?   Со зверем, который только внешне выглядит    человеком?  А внутри это дикий зверь, дальнейшие действия которого не предсказуемы, которого нельзя уговорить, убедить, умолить. Я не верю, что любой договор, даже самый    благоприятный   для палестинцев, они не нарушат. И этому есть подтверждение всех предыдущих лет, в течение которых наши правительства пытались с ними договориться. Даже подписывали соглашения. И каков результат?  Каждый раз  теракты, жертвы, кровь.

Дед Шломо встал.

--Ну что, пора и домой. А то мы и так слишком засиделись.

Он поднялся со скамейки, подозвал Лучика, подцепил его на поводок. Я был потрясён рассказом деда Шломо. У меня перед глазами так и стояла картина убийства маленькой девочки, доверившейся взрослому негодяю.  Что  должно быть  в душе человека, поднявшего руку на беззащитного ребёнка. Мы молча шли вдоль улицы. Казалось, неуместны были дальнейшие расспросы. Но мне всё же хотелось узнать,  что было дальше, и я спросил:

--Ну а как сложилась жизнь у отца? Ведь ему тогда было, как я понимаю, около тридцати лет. Вся ещё жизнь впереди. Нашёл он себе подругу жизни?

--Да, ему тогда было 27 лет. Эти два года, пока он не покончил с Хусейном, отец не находил себе места. Он прекратил работать в поле, и всё своё время отдавал поискам убийцы. И только, когда свершилось возмездие, он вернулся к обычной жизни. Но это был уже совсем другой человек.

Мы шли вдоль улицы к дому деда Шломо. Уже был поздний вечер. Тучи  стали расходиться, и  тёмное небо украсилось искрящимися звёздными островками. Молодой серп луны скользил над головой, то скрываясь за редкими обрывками туч, то выплывая на свободу, а в его излучине разместилась яркая звезда, совсем как на арабских мечетях. И эта картина как бы напоминала нам, в каком непростом, жестоком окружении находится наша страна.  Насколько хрупка жизнь в ней. Мы остановились около калитки, и дед Шломо, прежде чем попрощаться, сказал:

--В конце 1943 года отец, оставив меня на попечение деда, записался в еврейский артиллерийский полк. Этот полк потом влился в «Еврейскую бригаду», которая в составе английских войск принимала участие в войне против нацистов. С  войны отец не вернулся, и точного места его захоронения мы так и не узнали. Вот так сложилась его короткая жизнь, в которой успели побывать и радость созидания, и большая любовь, и жгучая ненависть.

Мы попрощались. Я шёл по вечерним улицам города. Навстречу промчалась группа детей на велосипедах. Религиозная пара, он в кипе, она в длинной юбке и с повязанным платком на голове, везла коляску с младенцем, сопровождаемую ещё тремя малолетними детьми. Проехала машина и остановилась около одного из коттеджей. Из неё вышла женщина и двое подростков, и направились в дом. Открылась и захлопнулась передняя дверца машины, раздался звук включённой сигнализации, и мужчина направился вслед за своей семьёй. За окном, за не задёрнутой шторой, пожилая пара пила чай. Обычная мирная картина.

Но неспокойно было на душе. Ведь то, о чём рассказывал дед Шломо, продолжается и сейчас. Что ждёт нас и этих детей, и эту пожилую пару на земле, пропитанной непримиримой ненавистью. Кто знает выход?

3.

Прошло довольно много времени  с того дня, как я побывал в гостях у деда Шломо.  Занятость учёбой и подработкой в больнице в качестве санитара отнимали у меня много времени.  Кроме того, в связи с тем, что я обзавёлся своим транспортным средством в виде старенького Фиата, я перестал бегать к автобусу по той улице, на которой жил и по которой прогуливал дед Шломо свою собачку.  Всё это отодвинуло  наши встречи с ним, хотя периодически я звонил ему, интересуясь его здоровьем и не нужна ли ему какая-то помощь. Но однажды, проезжая мимо автобусной остановки, я увидел его, дожидающегося рейсового автобуса. Я остановил машину, открыл дверцу, поздоровался и спросил: - «Куда Вам надо?». Оказалось, что деду Шломо нужно пройти обследование в  лаборатории больничной кассы «Маккаби» в Петах-Тикве. Я предложил подвезти его. И вот мы едем по транс-самарийскому шоссе, когда-то проложенному израильскими строителями и соединившему центр Израиля с Ариэлем. Умеют в Израиле строить дороги. Вот уже, сколько лет функционирует это шоссе, и ни разу  на нём не проводились  ремонтные работы. А оно всё так же в идеальном состоянии. Моя старенькая машина легко скользит по правому ряду шоссе мимо утопающего в зелени еврейского поселения Баркан, промышленной зоны Ариэля, мимо арабских  деревень, картину которых оживляют контуры возносящихся в небо минаретов. Мы едем в Петах-Тикву, хотя мне нужно совсем в другую сторону. Но мне интересно вести беседу с дедом Шломо. А началось с моего вопроса к нему:

--Дед Шломо, а Вам приходилось принимать участие в войнах, которые вёл Израиль?

--Ну, а как же! Конечно. Я думаю, что  в Израиле нет ни одного человека, я имею в виду мужскую половину, которого обошла бы эта участь. Разве только больные или инвалиды. Ведь нам приходится всё время защищаться. Иначе нам   не выжить.

--Ну, а какая из войн Вам больше всего запомнилась?

Дед задумался, глядя  через ветровое стекло на дорогу. И, как бы размышляя над моим вопросом, повторил:- «Какая из войн?». А потом, не отводя взгляда от дороги, сказал:

--Пожалуй, война «Судного дня». Это была очень тяжёлая война для нас, когда на Израиль с трёх сторон, с севера, с юга и востока, неожиданно, не объявляя войны, двинулись целые армады сирийских, египетских и даже иракских танков, а сверху, сбрасывая на израильские города бомбы, неслись их бомбардировщики. И произошло это в день Ём Кипур, когда большинство израильтян сидели по домам, постились и молились о прощении грехов у Бога. В ту войну я потерял многих своих друзей, да и сам получил ранение. Правда, на первых порах казалось, не очень серьёзное. А теперь, видишь, хромаю. Но ничего, так ещё можно жить. Да, тогда для нас эта война оказалась неожиданной. Наша военная разведка проморгала тот факт, что к границам Израиля стягивались большие силы  сирийских и египетских войск. Тяжело нам далась та победа.  Но, всё-таки, мы победили, хотя и ценой огромных потерь. Но, что толку. Всё равно мир нас считал и до сих пор считает агрессорами, оккупантами.

Дед замолчал, поправил пристежной ремень, некоторое время ещё о чём-то думал, а потом продолжил.

--Ты, наверно, слышал про операцию «Энтеббе». Так вот, и в этой операции  мне повезло участвовать. И она мне тоже хорошо запомнилась.  Я был горд за нашу армию, которая, оказывается, в состоянии совершить  то, что вряд ли под силу какой-либо другой армии в мире.

--Неужели Вы тоже принимали в ней участие? Даже не верится. Это ж было уже после войны Судного дня, да?

--Молодой человек, когда живёшь в Израиле, нужно быть готовым к тому, что почти у каждого, кто здесь провёл всю или почти всю свою жизнь, есть своя личная история, которая так или иначе связана с  историей  нашего государства. Ведь я тогда был кадровым военным в звании капитана. Командовал подразделением Голани. Рана, которую я получил на войне Судного дня, зажила. И мне повезло принять участие и в этой, ставшей легендарной, операции. Это потом начались осложнения, и я чуть не лишился ноги, но, слава богу, всё обошлось. Правда,  военную службу мне всё же пришлось оставить.

--Дед Шломо, мне даже не верится, что я вижу сейчас живого участника той знаменитой операции. Расскажите, пожалуйста, о том, как это  было.

--Если рассказывать подробно, то это займёт много времени, а мы уже  в Петах-Тикве, и нам придется расстаться.

Мы подъехали к зданию, где разместились  лаборатории больничной кассы «Маккаби». Я остановил машину.

--Ну, так что,  я  зайду к Вам в гости и Вы мне расскажете?

--Приходи.

Мы попрощались. Дед Шломо выбрался из машины, взял свою сумку, помахал мне рукой, и, как всегда, прихрамывая и согнувшись, побрёл к входу в здание.

 

4.

И вот я снова в гостях у деда Шломо. Мы сидим за пластмассовым столиком  под навесом, с задней стороны дома. Перед нами стена, сложенная  из крупных камней,  сверху присыпанная слоем земли, на которой растут, выстроившись в тесный ряд, сосны, отделяющие дом от проходящей наверху дороги. По этой стене, прикрывая её каменистую наготу, сбегают вниз гирлянды незнакомых мне растений с толстыми зелёными острыми листьями, напоминающими стрелки алоэ. Кое-где на стене выложены из мелких камней, скреплённых цементом, карманы, заполненные землёй, в которых посажены кустики герани, образующие ярко-красные пятна на зелёном поле стены. Почти незаметно сквозь её узорчатый покров проползают коричневые змейки трубок капельного полива. Между стеной и площадкой, на которой стоит наш столик, неширокая полоска земли, покрытая густой травой, где расположился  Лучик, греясь под слишком жарким солнцем для раннего лета. В последнее время Лучик, наконец, «признал» меня. Теперь, когда я навещаю деда Шломо, он встречает меня, яростно виляя хвостом и радостно повизгивая. Мы теперь стали друзьями.  Напротив меня, слегка наклонившись над столом и держа в руках чашку с кофе, сидит  дед Шломо. Он ведёт свой рассказ об операции Энтебе.

--В то время наша часть проводила учения в районе Голанских высот. Совсем недавно прибыло новое пополнение ребят из числа закончивших школу, и мы отрабатывали с ними элементарные уроки ведения боя. Мы слышали по радио сообщения о том, что произошёл захват самолёта с заложниками, и что на борту захваченного самолёта находится много израильтян. Нас, конечно, это взволновало, тем более, что среди заложников оказались родители одного из новобранцев, проходящих службу в нашей части. Но о готовящейся операции, конечно, ничего не знали. И тут неожиданно в часть пришло распоряжение откомандировать в район центра страны группу  наиболее опытных бойцов для выполнения особого задания. Иметь при себе всё необходимое военное снаряжение, положенное в боевой обстановке. Так мы оказались на военной базе недалеко от города Лод. И  только здесь нам объяснили нашу задачу. Мы вылетаем на четырёх транспортных самолётах «Геркулес» в Уганду, где террористы удерживают наших граждан. Расстояние до Уганды три с половиной  тысячи километров. Общая цель операции — освобождение заложников. Конкретная  задача нашего подразделения - обеспечить прикрытие основной группы из спецназа, заданием которой было уничтожение террористов и угандийских солдат, охраняющих заложников, и освобождение последних. На стене комнаты, где проходил инструктаж, висела большая карта аэропорта Энтеббе, на которой были видны  взлётные полосы и два терминала: старый и новый. Нам объяснили, что в старом терминале содержатся наши граждане, пленники террористов. Его захват поручен группе спецназа, которым, как мы потом узнали, командовал твой тёзка, Йонатан Нетаниягу. Предполагалось, что в новом, действующем терминале находится основная часть угандийской охраны аэропорта. Правда, нас предупредили, что точность этой карты относительная, так как составлена она со слов тех, кто когда-то был в этом аэропорту еще в те времена, когда у нас с Угандой были дипломатические отношения. С тех пор прошло несколько лет, и, возможно, там произошли какие-нибудь изменения. Поэтому необходимо будет действовать  сообразно реальной обстановке. Наша задача - нейтрализовать основные силы угандийской охраны, не допустить, чтобы солдаты, находящиеся в новом терминале,  смогли прийти на помощь террористам и, тем самым, усложнить  задачу освобождения заложников группой спецназа. Мы были разбиты на отряды. Каждому руководителю отряда была поставлена конкретная задача и определён свой сектор действий, а также выдана карта аэропорта, подобная той, что висела на стене, но небольшого формата. Эту карту я сохранил. Я сейчас тебе её покажу.

Дед Шломо поднялся и спросил у меня:

--Будешь ещё пить кофе?

Я поблагодарил его, но отказался. Тогда он собрал наши чашки, сахарницу и ложечки и скрылся в доме. А я представил себе, какому риску подвергались  солдаты, участвовавшие в этой операции, ради освобождения  наших граждан. Три с половиной тысячи километров преодолеть не на боевых самолётах, а на транспортных, с вероятностью быть сбитыми средствами ПВО Уганды при пересечении границы этой страны. И на чужой территории в недостаточно точных условиях провести такую крупномасштабную операцию, а потом ещё попытаться вернуться назад с вероятностью, опять-таки, быть сбитыми при пролёте над территорией той же Уганды. И это ещё с более чем сотней дополнительных пассажиров.

Вернулся дед Шломо, неся в руках потертый листок бумаги, где средствами ксерокопии была нанесена карта аэропорта Энтеббе. Я рассматривал этот исторический документ и понимал, как много скрывается за этим листком бумаги, сколько человеческих судеб. А дед Шломо снова сел на свой стул и продолжил:

--После инструктажа посыпались разные вопросы. В частности был задан и такой вопрос: а хватит ли горючего в самолётах, чтобы преодолеть такое расстояние, а потом ещё возвратиться назад. На это нам ответили, что горючего на перелёт из Израиля до аэропорта Энтеббе хватит, а дозаправку попытаемся сделать там, в аэропорту. На этом совещании присутствовали только командиры групп, каждый из которых должен был провести инструктаж в своём подразделении.

После  совещания, я собрал своих ребят, разъяснил им поставленную перед нами задачу, определился, какое вооружение необходимо взять с собой, и как осуществлять взаимодействие во время боя. А бой предстоял, и это мы все хорошо понимали. Ясно было, что без ликвидации угандийской охраны, расположенной в новом терминале, численность которой нам была неизвестна, невозможно будет  освободить заложников и, тем более, благополучно покинуть Энтеббе.

По верхней дороге прогромыхал грузовик. Дед Шломо поднял голову, усмехнулся.

--А сосны, что наверху, всё-таки ослабляют шум от транспорта. Это я их посадил. Дочка уговаривала меня не лезть туда наверх. Мы, мол, сами посадим. Но время шло, а стена оставалась голой. Пришлось мне этим заняться.

Он встал, подошёл к забору, где находился кран, включил его, и послышался лёгкий шум воды, наполняющей трубки капельного полива. Он вернулся к столу.

--Так о чём я? Ах, да… Потом нас всех перебросили в район Шарма, это на Синайском полуострове. Тогда  Синай мы ещё не отдали Египту. Там находился военный аэродром. Именно там я и увидел ребят из спецназа, которым предстояло первыми вступить в бой, и на которых была возложена задача освобождения заложников. Они были одеты в угандийскую форму. Рядом стояли два джипа и «мерседес», выкрашенные в необычный для нас цвет, видимо такой, какой принят у военных в Уганде. Я понял, что всё это сделано для маскировки, чтобы на первом этапе  сбить с толку угандийскую охрану старого терминала и с меньшими потерями добраться до заложников…

Тут дед Шломо замолчал, посмотрел на Лучика, который уже не грелся на солнышке, а стоял около него и, тихо подвывая, смотрел ему прямо в глаза своими жёлтыми просящими  собачьими глазами. И тогда дед Шломо спросил у меня.

--Тебе не надоело ещё слушать?

--Нет, что Вы! Всё очень интересно.

--Нужно покормить собаку. Подошло её время. Видишь? - Он указал на пса. -  Уже просит. Ты посиди, а я принесу ему поесть.

Дед Шломо поднялся. Лучик,  восприняв это, как знак того, что его желание сбудется, стал прыгать вокруг него, виляя хвостом и радостно повизгивая. Дед Шломо зашёл в дом, и пёс устремился за ним, а я остался сидеть во дворе. Солнце уже стало клониться к горизонту, окрашивая в багряный цвет его края. Подул прохладный ветерок, слегка покачивая верхние ветки сосен на стене. Вышел дед Шломо, неся в руках пакет с сухим кормом и мисочку с водой. Насыпал корм на тарелочку, которая лежала в углу двора, рядом поставил миску с водой, а потом вернулся к нашему столу. Собака энергично накинулась на еду, а дед Шломо уселся на стул, с трудом расправляя свою  согнутую спину.

--Как хорошо, что в Ариэле по вечерам можно отдохнуть от дневного зноя. Я плохо переношу жару. По мне, так лучше зимние холода и дожди.

--Да,  Ариэль  в этом отношении удачно расположен. В горах. Здесь температура воздуха всегда ниже, чем в центре.

--Так на чём мы остановились?  Ах, да. Аэропорт в Шарме. Дальше всё происходило очень быстро. Нам приказали садиться в один из четырёх, готовых к вылету, «Геркулесов». Там уже стояли два бронетранспортёра,  прикрученные к полу тросами и три джипа, в том числе,  и наш. Было очень тесно. Все разместились, кто как мог. Многие солдаты расположились в хвостовой части самолёта и там уснули. Кто не спал, о чём-то беседовал с соседом. Некоторые проверяли своё оружие. Я и четверо солдат из моей группы сели в джип. Выданные в Шарме таблетки от тошноты клонили в сон. И сквозь дрёму как-то спокойно думалось о том, что вероятность вернуться назад очень мала, хотя бы потому, что не хватит горючего. Полёт длился очень долго. Может быть шесть, а то и больше, часов. Я заново обдумывал  предстоящие действия моего подразделения, пока не уснул. Проснулся, когда уже пересекли границу Уганды. Без особых происшествий приземлились в аэропорту Энтеббе. Выгрузились и стали ждать первых выстрелов спецгруппы, которые приземлились до нас. Новый терминал, которым нам предстояло овладеть, был хорошо освещён, и мы, соблюдая предосторожность, стали продвигаться в его сторону. После первых же выстрелов мы бросились в атаку. Угандийская охрана была застигнута врасплох. Некоторые  из них пытались отстреливаться, а кое-кто бросился бежать. Их мы не преследовали, а те, которые оказывали сопротивление, были уничтожены. Правда, и мы тоже понесли потери. Один солдат из моей группы был убит и двое ранены, но терминалом мы овладели. Мы проверили все помещения терминала. В одном из них были обнаружены два спрятавшихся угандийских солдата, которые даже и не пытались сопротивляться. Мы забрали их оружие и отпустили. В считанные секунды они скрылись в темноте ночи. Теперь мы ждали сигнала для возвращения к самолётам. Где-то за нашей спиной разворачивалась операция по уничтожению террористов, освобождению заложников, погрузке их в резервный самолёт и очистке территории аэропорта от остатков угандийской охраны. Когда всё закончилось, поступила команда возвращаться к самолётам. Эвакуация проводилась короткими перебежками под прикрытием бронетранспортёров и дымовой завесы. Когда мы погрузились, первый из «Геркулесов» уже поднялся в воздух. Вслед за ним стали взлетать и остальные. Поднялся и наш самолет.  Через иллюминатор я увидел на территории покинутого нами аэропорта огромные огненные костры. Как потом  узнал, это горели советские истребители МИГи, поставленные Советским Союзом Уганде. Их уничтожили, чтобы предотвратить погоню за нашими «Геркулесами». Вся операция заняла чуть более часа. Я знал, что этого времени явно не могло хватить, чтобы дозаправить самолёты. Поэтому  терялся в догадках, куда мы летим. Но примерно через час полёта наш самолёт пошёл на посадку. Оказалось, что нас принимает аэропорт в Найроби, столицы Кении. Об этом договорились правительства двух стран. В Найроби мы пробыли недолго, максимум два часа. Была проведена дозаправка горючим. Из самолётов никто не выходил. Но настроение у всех было приподнятое. Однако, уже здесь мы узнали, что при штурме старого терминала погиб Йонатан Нетаниягу, командир группы спецназа, разработавший этот дерзкий план освобождения заложников и руководивший всей операцией. И эта новость как-то пригасила нашу радость. Ну, а потом был Израиль. Нас встречали как героев. Радость и слёзы заложников и их родственников, которые  смогли добраться до аэропорта к моменту нашего приземления. И хмурые лица спецназовцев, потерявших своего любимого командира…

Дед Шломо замолчал.  Передо мной сидел человек, непосредственно принимавший участие в событиях, о которых я узнавал из учебников по истории нашей страны, и, в то же самое время, одинокий старик, у которого не осталось ни одного близкого существа, кроме этой собаки. Ужасно обидно было за него. А дед Шломо продолжал:

--Йонатан был хорошо известен в армии. Это был хороший командир. Жалко парня.

Уже подступали вечерние сумерки. Солнце ушло за горизонт. И наступила полная тишина, изредка нарушаемая проезжающими по верхней дороге машинами. Мы молчали, каждый по-своему обдумывал то, о чём рассказал дед Шломо. И тогда я спросил:

--А в «Шестидневной войне» Вы принимали участие?

--Ну а как же. Только тогда я был ещё молодым лейтенантом, и моё участие в той войне было минимальным. Я хорошо помню, какая эйфория царила в стране после этой войны. Ещё бы, такая блестящая победа маленького Израиля над огромными, хорошо вооружёнными, армиями нескольких государств. Но плодами этой победы наше правительство не воспользовалось. Мы стали щедрыми. Мы даже готовы были отдать обратно только что освобождённые территории Иудеи и Самарии за снисходительное «признание» арабскими агрессорами права Израиля на существование. А «герой» войны, Моше Даян, даже предложил отдать Храмовую Гору арабам. «Зачем нам этот Ватикан», -заявил он. Так не ведут себя победители. И арабские страны увидели в этом слабость Израиля и, конечно, отвергли эти предложения. И в результате мы получили войну Судного дня.  Весь мир  тогда нас стал уважать. Вскоре после Шестидневной войны я был во Франции. И простые люди на улице, когда узнавали, что я из Израиля, подходили ко мне и поздравляли с этой победой. И антисемитизм в мире пошёл на убыль. Люди уважают сильных. А слабых, в лучшем случае, жалеют, но не уважают. Слабыми при необходимости можно и пожертвовать ради своего спокойствия или корысти, как это происходит сейчас.

--Дед Шломо,  Вы же участвовали в войне Судного Дня.  Может, расскажете  и об этом. Я понимаю, что я Вас и так замучил своими вопросами. Ну, хотя бы коротко.

--О войне Судного Дня?

Он взглянул на часы, которые висели под навесом на стене дома.

--Ну, хорошо. Время у нас ещё есть. Только пойдём в дом. Я тебе не только расскажу, но и кое-что покажу.

Мы поднялись и направились в дом. Следом за нами поплёлся и Лучик, который до этого, в течение всего рассказа деда Шломо сидел, прижавшись к его ноге. Дед Шломо включил свет, и мы расположились на диване. В углу салона лежала мягкая подстилка. Лучик направился прямо к ней, улёгся, положил голову на сложенные лапы и закрыл глаза.

--Вот сейчас подремлет, а потом пойдём с ним на прогулку. Такой у нас с ним распорядок дня. Ну что? Может согреть чай.

--Да нет, я и так много времени у Вас отнял. Может быть, в другой раз расскажете. Вы, наверно, устали.

--Ерунда. Не так уж часто меня навещают гости. Для меня это даже удовольствие-

поговорить с живым человеком. А то вот приходится беседовать с собакой. И, ты знаешь, она очень внимательный слушатель, но, к сожалению, не собеседник. Ну, хорошо. Война Судного Дня? Это долгий рассказ, но я постараюсь быть покороче…

Дед Шломо задумался, некоторое время молчал, а потом продолжил:

--Я тогда ещё был просто лейтенантом. Моё подразделение располагалось  в южной части Голанских высот. Там был оборудован укреплённый опорный пункт, где мы отрабатывали с солдатами срочной службы технику боя, проводили тренировки на выносливость, осваивали боевое оружие. За несколько дней до дня Йом-Кипур по подразделению поползли слухи, что что-то неблагополучно на сирийской границе. Поговаривали, что, возможно, сирийцы готовятся к нападению. Но никаких особых распоряжений от высшего начальства не поступало, и мы продолжали свои ежедневные занятия. И всё же за день до Йом-Кипур из дивизии пришло указание заминировать подступы к укреплённому пункту со стороны сирийской границы. Может быть, это распоряжение и позволило нам удержаться во время войны и не отступить. А потом наступил Йом-Кипур, день, когда весь Израиль сидит по домам, постится и просит у Бога прощения за совершённые грехи. Утром мы вдруг услышали артиллерийскую канонаду. Некоторые снаряды стали падать и недалеко от нас, поднимая в воздух тучи земли. Подтвердилось то, что мы интуитивно чувствовали. Не ожидая приказа, мы заняли круговую оборону. И только после этого поступил  приказ и сообщение, что сирийцы напали на нашу страну. И с того момента, когда перед нами появились первые сирийские танки, и до того, как сирийцы стали отступать всё слилось в один многодневный бой. Два первых  сирийских танка подорвались на наших минах. Тогда их танковая колонна изменила направление и пошла в обход нашего укреплённого пункта. А мы стреляли по ним во фланг из  противотанковых ружей. И тут показались наши танки. Завязался долгий и страшный бой. Несколько десятков сирийских танков против десяти-двенадцати наших. Но всё же сирийцы отступили, оставив на поле боя много подбитых и горящих танков.  Была небольшая передышка, а потом всё началось сначала. Невозможно всё это описать в коротком рассказе. Атаки продолжались и днём и ночью. Наш укреплённый пункт обстреливался из танков и артиллерии. Какое-то время мы отбивались, находясь в окружении. Один за другим выходили из строя защитники укреплённого пункта. Много было убитых и  раненных. Легко раненные  после оказания первой помощи снова вступали в бой. И всё-таки мы выстояли. Никто не думал об отдыхе. Сплошной бой в течение нескольких суток. К нам пробивались резервисты, заменяя погибших бойцов. Были и два американца, прилетевшие из США. Один из них погиб. Я даже не помню их имён. Погибли и почти все мои близкие друзья, с которыми меня свела судьба на военной службе: Ави Сикорски, Дани Вайцман  Йоси Хен. Я был ранен осколком в ногу. Наш санитар перевязал рану, и я продолжал руководить боем. И только после того, как сирийцев отбросили, и наши войска вступили на сирийскую территорию, меня отправили в военный госпиталь. За всё время боёв моё подразделение подбило шесть сирийских танков, не считая трёх, которые подорвались на наших минах. Ещё до того, как я был отправлен в госпиталь, к нам приехал командир дивизии Рафаэль Эйтан. Он благодарил нас за то, что мы выстояли и внесли свой вклад в эту трудную победу. Тогда он и  объявил, что мне  присвоили звание капитана. Вот так закончилась для меня эта война. Но не для армии. После этого ещё около года длилась война на истощение. Наши войска, захватив часть приграничных населённых пунктов на территории Сирии, и уже находились в нескольких километрах от Дамаска, не собирались захватывать всю страну. У нас уже был козырь, чтобы потребовать от Сирии навсегда прекратить провокации против нашей страны. Но наше перепуганное  правительство, в том числе и министр обороны Моше Даян, первым  стало уговаривать Сирию прекратить войну. Победитель просит у побеждённого остановить военные действия! Где ты такое видел? Так, ни за что: ни за мирный договор, ни за обязательство впредь не угрожать границам Израиля, мы вернули Сирии все её территории, включая и часть Голанских высот. И все достижения армии, все жертвы, понесённые на этой войне, были сведены на нет. Тяжёлое чувство тогда переполняло моё сердце. Да и не только моё. За что погибли мои друзья:  Ави, Дани, Йоси, за что погиб  американский доброволец, специально приехавший из США, чтобы помочь нам выстоять в этой войне, а также многие наши люди? Только для того, чтобы Сирия снова почувствовала, что мы слабы, что  в дальнейшем можно и победить нас, только нужно лучше подготовиться?

Дед Шломо облокотился о валик дивана, подперев ладонью подбородок, и тяжело  вздохнул.

--Когда же у нас будет правительство, достойное нашей армии? Многострадальный наш народ. Сколько веков нас гоняли из одной страны в другую. Всюду мы были чужими, бесправными. Нас можно было притеснять, ограничивать в правах и даже убивать. У нас не было своего дома, своей страны. И вот теперь, когда  имеем своё государство, где, наконец,  почувствовали, что мы у себя дома, наши руководители опять ведут себя так, как вели себя евреи в галуте. «Как бы не разгневать правительства других стран». Как бы не ухудшить «мировое общественное мнение»…

--Ладно, хватит об этом. Йонатан, ты был в Музее Катастрофы «Яд ва Шем»?  Так вот, в каждой семье в Израиле, кроме, конечно, тех, кто приехал в страну совсем недавно и ещё не успел по-настоящему окунуться в нашу повседневную жизнь, есть свой пантеон памяти. Есть такой пантеон и у меня. Я хочу показать его тебе.

Мы прошли в соседнюю комнату, спальню деда Шломо. У одной стены стояла аккуратно застеленная односпальная деревянная кровать, а рядом тумбочка. Вторую стену занимал небольшой платяной шкаф и столик. А третья стена была полностью увешана фотографиями в маленьких рамочках, большинство из которых по углам наискосок были перечёркнуты  узенькими чёрными лентами. По нижнему краю  каждой рамки наклеена полоска из плотной белой бумаги, на которой каллиграфическим почерком обозначены имя, изображённого на фото, и его судьба, отражённая в коротких фразах: «Погиб на войне», «Погиб в теракте», «Умер». Каждая такая надпись сопровождена датой. Были также незаполненные полоски, видимо, под фотографиями пока ещё живых людей, но таких было очень мало. Совсем немного было и надписей со словом «Умер». Значительно чаще встречалось слово «Погиб». Отдельно находились фотографии, соединённые друг с другом узкой коричневой тесьмой, образуя как бы дерево. Это было дерево рода деда Шломо. У меня возникло чувство, что все, кто изображён на этих снимках, мне знакомы. Я их узнавал по рассказам деда Шломо. На самом верху была помещена фотография его деда на толстом картоне, а рядом портрет его бабушки, написанный маслом. Под этими рамками надписи: «Умер». Ниже размещены фотографии его  матери, отца и его сестёр. Каждая из них  имела продолжение, и только одна из них обрывалась. Это фотография тёти деда Шломо, Рахели. А под ней надпись: «Погибла в бою. 1946 г.». С чёрно-белого снимка смотрит на меня молодая, улыбающаяся, красивая девушка в полувоенной форме боевой организации ЭЦЕЛЬ. Рядом – фотография отца деда Шломо в военной форме английских войск. И надпись: «Погиб на войне.1943г». И тут же снимок его матери, совсем молодой и красивой. И надпись: «Погибла от рук террориста. 1941 г.». Такая же надпись на снимке ниже, с которой смотрит удивлёнными детскими глазками девочка лет двух. Как я понял, это Лея, младшая сестрёнка деда Шломо. Я не могу оторваться от этой фотографии.  Какое нужно иметь сердце, чтобы рука поднялась на безвинного, доверившегося тебе, ребёнка? А между этими снимками – другие фотографии  семьи.  Красивые, счастливые лица.  И все они ушли из жизни в самом её начале. Ещё ниже редеет дерево. Осталась одна веточка, в основании которой фото деда Шломо в форме капитана израильской армии. А под ним четыре сорванных листочка, четыре фотографии семьи его дочери с одинаковой надписью: «Погиб в теракте». И на этом дерево кончается, засыхает, нет почти ни одного побега, из которого оно может возродиться. И только одна тонкая веточка, сын деда Шломо, слабая надежда на возрождение. А справа от дерева фотографии  друзей – однополчан. Их четырнадцать. И среди них  Ави Сикорски и Даниил Вейцман, и Йосеф Хен. И под каждой надпись: «Погиб в бою». И у большинства дата – 1973г. Тяжёлое чувство оставляет эта стена. Она напоминает мне кладбище, скупое еврейское кладбище, без памятников и оград. Да, ничего в мире не изменилось, геноцид  еврейского народа продолжается при той же ненависти его врагов  и попустительстве правительств  тех же стран Европы и Америки. Что же делать нам? Как выжить в этом страшном мире, полном ненависти, злобы и равнодушия? И, взглянув на меня, и, как бы прочитав мои мысли, дед Шломо сказал

--Вот, такая наша жизнь здесь, в Израиле. За обычную человеческую жизнь нам приходится бороться и жертвовать жизнями наших близких.

--Ну, и что же  делать? Как можно изменить ситуацию?

--Продолжать бороться и не оглядываться на другие страны, не верить  ни врагам, ни так называемым «друзьям», которые твердят дежурные фразы о праве Израиля на самозащиту, а своими действиями и требованиями только подрывают возможность такой самозащиты. Нужно вести свою самостоятельную политику и не полагаться на всякие там «Дорожные карты» и другие американские планы «урегулирования арабо-израильского конфликта». И если, не дай Бог, будет война, то надо её доводить до окончательного победного конца, уничтожить весь военный потенциал врага,  пока он не признает своё поражение и не примет наши условия. Израиль маленькая, но сильная страна, и это она неоднократно доказывала. И пусть весь мир поймёт это и не пытается её использовать, как разменную монету, в своих  корыстных  целях.

--А дальше что, оккупация?

--Нет, оккупация нам не нужна. Но ослабить врага в военном отношении нужно до такой степени, чтобы он  долгие годы не мог  восстановить свою военную мощь и навсегда перестал мечтать о реванше. Надо, чтобы враги наши знали, что Израиль никогда не ограничится полумерами. Только такая позиция может привести  их и нас к миру.

Был уже поздний вечер, когда я возвращался домой от деда Шломо. У меня было такое чувство, будто бы я сам был свидетелем  и одновременно участником тех событий, о которых мне рассказывал дед Шломо, так живо и убедительно было его повествование.

 

5.

Я совсем не помню свою бабушку. Мне тогда было чуть более года, когда она умерла. Это случилось ещё там, на бывшей нашей родине, в России, перед самым отъездом в Израиль. Но зато все мои младенческие годы я провёл рядом со своим дедушкой. Да и потом, когда  учился в школе, со всеми своими вопросами и проблемами я больше обращался к нему. Родителей я видел лишь по вечерам и по субботам, когда после тяжёлой рабочей недели им хотелось хотя бы немного передохнуть. Трудным было вхождение нашей семьи в новую жизнь. А когда в 2001 году мой отец погиб в теракте, совершённом террористом-смертником в тель-авивском автобусе, то эти трудности удвоились. Маминой зарплаты едва хватало на выплаты ипотечной ссуды за купленную квартиру и на коммунальные услуги. И тогда, после основной работы, по вечерам, она ещё начала заниматься уборкой офисов в Тель-Авиве. С тех пор я её почти совсем не видел. Возвращалась она  домой, когда я уже спал, а уходила на работу, когда я ещё спал. А все домашние дела и, в том числе, вопросы моего обучения и воспитания лежали на дедушке. За те годы, пока он был жив, я очень привязался к нему. Он много и увлекательно мог рассказывать о событиях в той жизни, которой жила его семья в России, да и в этой: о первых годах нашей абсорбции в Израиле, о которых я не знал и не подозревал  из-за малости лет своих. В то время мне было просто интересно слушать его истории. Но по мере моего взросления много полезного я смог извлечь из его рассказов. Это была наука жизни, наука разумного поведения во взаимоотношениях с людьми, а также в различных сложных жизненных ситуациях. И с тех пор мне очень нравится общаться со стариками. А они, в свою очередь, с большой охотой делятся со мной тем, что пришлось им пережить, с чем пришлось столкнуться в их долгой, а по их представлениям, слишком  короткой жизни. Вот именно такой интерес к жизни стариков и привёл меня к деду Шломо…

Последние полтора года: завершение учёбы в университете, первые операции в хирургическом отделении больницы, дежурства, милуимы (военные сборы), всё это  время мы редко и мимолётно виделись с дедом Шломо. И когда у меня появилось, наконец, свободное время, чтобы навестить его, я позвонил по знакомому  телефону. Но мне ответил казённый голос  оператора, что данный номер недействителен. Это было неожиданным для меня и вызвало чувство тревоги за старика. В тот же вечер я отправился к нему. Когда же подошёл к  дому № 32, я увидел, что что-то изменилось здесь. На стоянке, которая раньше пустовала, стояла машина, а на калитке прибита табличка с надписью «Мишпахат Фогель» (Семья Фогель). Я нажал кнопку звонка, которого тоже раньше  не было. Во дворе загорелся фонарь, щёлкнул замок, а из дома вышел молодой мужчина, а следом  женщина с маленьким ребёнком на руках. Они удивлённо смотрели на меня. После взаимного приветствия я сказал:

--Мне бы хотелось повидаться с дедом Шломо.

--А он теперь здесь не живёт. Мы купили этот дом. А он  уже около года живёт у сына в Кирьят Яме.

--А что случилось? Ведь, как я знаю, он не собирался уезжать из Ариэля.

--Может быть. Да вот, случилась беда. Инсульт. За ним приехал его сын и увёз в Кирьят Ям. А дом продал нам.

Я молчал. Как же так получилось, что деду Шломо нужна была моя помощь, а я, живя рядом, ничего не знал.  Я чувствовал себя виноватым перед стариком, с которым подружился, и который стал  мне близким человеком.

--У деда Шломо  была собачка. Вы не знаете, где она сейчас?

--Нет. Про собачку мы ничего не знаем. Да и старика самого мы не видели. Все дела по купле-продаже дома мы проводили с его сыном, Давидом.

--Скажите, а у вас нет случайно его адреса  в Кирьят Яме?

--Нет, адреса мы не знаем, но у нас есть  номер телефона его сына.

Получив номер телефона сына деда Шломо у новых хозяев дома,  я в тот же вечер позвонил в Кирьят Ям.  В трубке  прозвучал женский голос. Поздоровавшись, я представился.

--Меня зовут Йонатан. Я друг деда Шломо, из Ариэля. Меня интересует, как его здоровье, и нельзя ли мне поговорить  с ним по телефону.

На том конце провода возникла долгая пауза, а потом я услышал:

--К сожалению это невозможно. Он умер более двух недель назад.

--Умер?.. Почему?  Как это произошло?

--Там, в Ариэле, у него было кровоизлияние в мозг. Тогда-то мы и перевезли его к нам в Кирьят Ям. Когда он немного поправился и смог, хотя  и с трудом, передвигаться, он настоял на том, что сам будет выводить гулять свою собаку. И вот, во время одной из таких прогулок  ему стало плохо. Он сел на одну из скамеек, которые стоят у нас на улице, держа в руке поводок собаки. Был  вечер. Редкие прохожие, видимо, думали, что человек просто отдыхает, и  проходили мимо. И только, когда собака стала скулить и бросаться к нему, а он никак не реагировал, проходивший рядом человек обратил на это внимание. Но уже было поздно. Наш дедушка был мёртв.

Она замолчала. Молчал и я. Да, вот так завершилась жизнь человека. Обычного человека, каких в нашей стране тысячи. И в то же время, человека, олицетворявшего всю непростую эпоху становления нашего государства.

--Алло, алло, ты меня слышишь?

--Да, да, я на линии. Меня просто поразило это печальное известие. Скажите, а можно я приеду в Кирьят Ям? Я хочу побывать на могилке деда Шломо.

--Конечно, приезжай. Только заранее позвони. Мы тебя встретим и отвезём на кладбище.

Она продиктовала мне свой адрес, объяснила, как лучше проехать, чтобы найти их дом. Я поблагодарил её и спросил, как мне обращаться к ней. Она назвала своё имя: Михаль. Мы попрощались, и я ещё долго сидел у телефона, а мои мысли текли воспоминаниями о том, о чём  успел рассказать мне дед Шломо…

Кирьят Ям, Кирьят Моцкин, Кирьят Хаим – всё это пригороды города Хайфы, расположенные в излучине Хайфского залива Средиземного моря, непрерывно перетекающие один в другой. Трудно определить, где заканчивается один городок и начинается другой. До этого мне ни разу  не приходилось бывать в этой части нашей страны. Карту дорог Израиля, которую  внимательно изучал накануне, я умудрился оставить дома. Поэтому мне неоднократно приходилось припарковываться где-нибудь у обочины дороги, выходить из машины, чтобы разузнать, как попасть в Кирьят Ям, а затем, и найти нужную мне улицу. Но всё же, наконец, я нашёл  дом, в котором прожил последние свои дни дед  Шломо. Поднялся на второй этаж и нажал кнопку звонка. Дверь мне открыл мужчина плотного сложения с сединой в коротко остриженных волосах и внимательным взглядом серых глаз. Я представился.

--Понятно. Мы ждём тебя. Я сын деда Шломо. Зовут меня Давид.

Он протянул мне свою крупную руку. Затем  сделал приглашающий жест.

--Проходи.

Я зашёл, и тут же из двери одной из комнат ко мне бросился Лучик. Став на задние лапы, повизгивая, он стал теребить мою ногу своими передними лапами.

--Смотри! Узнал! А что, ты часто бывал у отца дома?

--Да, бывал.

Я присел и стал гладить Лучика, а он лихорадочно лизал мои руки, тихо поскуливая, смотрел мне в глаза своими грустными глазами и, казалось, хотел  рассказать о чём-то. Я знал, о чём.  Но помочь ему был бессилен. А в это время из кухни вышла женщина, видимо, жена Давида, судя по всему, значительно моложе своего супруга. Когда мы поздоровались, я по голосу  узнал её. Это была Михаль, с которой я говорил по телефону.

--Ты с дороги. Может быть, дать тебе что-нибудь перекусить?

--Нет. Если вы не возражаете, я бы хотел сначала побывать на кладбище, попрощаться с дедом Шломо.

--Ну, что ж, так наверно будет правильней. А когда вернёмся, можно будет пообедать и поговорить об отце. Ведь последнее время я редко навещал его. На то были и объективные причины. Но, так или иначе, я мало знал, как он жил эти годы.

 

Мы спустились на улицу и на машине Давида поехали на окраину города, где находилось местное кладбище. Могилка деда Шломо по краям была обложена белыми круглыми камнями, а в середине был выстелен дёрн, густо покрытый мелкой травой. Лучик, которого мы взяли с собой, залёг рядом с могилкой, уткнулся мордой в её край и стал тихо поскуливать. Но ещё не было на могилке надгробия, а только воткнутая в землю дощечка, на которой от руки было написано имя и фамилия деда Шломо. Я удивлённо взглянул на Давида. Поняв моё недоумение, он сказал.

--Мы, заказали надгробие, но оно будет установлено  на тридцатый день после его смерти. На основной плите будет изображена одна из его картин. Картина, которой он больше всего дорожил.

--Картина? А что, он занимался живописью?

--А ты не знаешь?

--Нет. Он никогда мне не говорил о таком своём увлечении.

Иллюстрации: Sima Rayskin

 

--Ну, как же. Он ещё с детских лет увлекался. Особенно любил рисовать пейзажи тех мест, где располагался их посёлок. Иногда уходил далеко от посёлка. Заберётся на вершину какой-нибудь высоты и рисует всё, что открывается перед ним. Сейчас по этим его рисункам можно  увидеть, какой была та местность ещё до создания государства Израиль. Правда, те его ранние рисунки были выполнены в основном карандашом.  Красок  не было. А когда у него приобрели несколько картин англичане из  протектората, он смог уже рисовать красками. Те же англичане даже заказывали ему   свои портреты. Это был его заработок, который он частично тратил на краски, а остальное отдавал бабушке. Но был такой случай, когда его увлечение оказало и важную услугу всему поселению.  Однажды, когда он занимался своим любимым делом на вершине горы,  нависшей над арабской деревней, он обратил внимание, что в один из арабских домов сходятся  люди, неся в руках что-то завёрнутое, напоминающее оружие. Подступал вечер, и уже надо было возвращаться домой, но увиденное насторожило его. Он ещё некоторое время наблюдал за происходящим, а затем, собрав свои рисовальные принадлежности и побежал в посёлок. Там он рассказал о том, что ему удалось увидеть. Мужчины поселения организовали засаду, и та ночь надолго запомнилась арабам из соседней деревни. Возможно, тогда он спас чьи-то жизни.

Мы вышли за ограду кладбища, сели в машину, и,  когда выехали на дорогу, я спросил:

--Давид, а как встретились твой отец и мама? И, вообще, как сложилась их жизнь?

Как проходило ваше детство? И почему твой отец не стал продолжать заниматься живописью, а вместо этого стал военным?

Не сразу ответил Давид на мои вопросы. Он долго молчал, что-то обдумывая, а когда мы остановились около его дома, не выходя из машины,  сказал:

--Знаешь, Йонатан, обо всём этом мы поговорим позже. История нашей семьи, это тайна, о которой никто, кроме моих родителей, не знал и не знает. Да и я узнал её буквально месяц назад от отца. Но теперь, когда  не стало ни его, ни мамы, да и сестры, тайна появления на свет которой была покрыта глубоким мраком, наверно, можно и приоткрыть её.

Когда мы зашли в квартиру, Михаль уже накрывала стол на кухне. Давид провёл меня в комнату, которая была отведена деду Шломо, и в которой он провёл последние свои дни. Здесь  всё было так же, как в коттедже № 32 в Ариэле. Та же кровать с прикроватной тумбочкой, тот же небольшой столик, те же фотографии на стене. Только не было самого деда Шломо. А на его фотографии уголком  прикреплена чёрная ленточка и внизу белая полоска со словом «Умер», и даты рождения и смерти. Мы присели на кровать, а около моих ног расположился Лучик.

--Ты спросил у меня, почему отец предпочёл армию, вместо того, чтобы заниматься тем, что он любил, и в чём у него были, несомненно, большие способности. Ведь некоторые его работы находятся сейчас в музеях Израиля. Вот на той полке,- он указал на стеллаж, который находился в углу комнаты,- лежит папка. В ней находятся все его детские и юношеские рисунки, которые сохранились.  Если тебе интересно, то можно будет посмотреть их. Но вернёмся к тому, с чего я начал. Моему отцу было всего шесть лет, когда он лишился матери, а в девять не стало и отца.

--Да, он мне рассказывал эту ужасную историю.

--Поэтому его воспитанием занимались дед и бабушка. И в первую очередь, бабушка, потому что дед целыми днями пропадал на своём участке. Нужно было обеспечивать семью. Она жалела внука, любила,  оберегала, поощряла его увлечение рисованием, но ему не хватало физического развития. Он рос слабым мальчиком, сторонился общения со сверстниками, а всё своё время отдавал этому увлечению. И только одна соседская девочка  по имени Амит удостоилась его внимания. Он иногда брал её с собой   в поисках сюжетов для своих рисунков. В 1951 году он окончил школу, а в следующем году они поженились. А 1953 году родился я. Мама училась на курсах бухгалтеров в Афуле, а отец помогал своему деду по хозяйству. У деда был довольно большой участок земли, на котором он выращивал овощи и фрукты, которые потом  продавал оптовым покупателям. Этим они и жили. А в свободное время отец забирал свой мольберт и уходил из дома.

Давид замолчал, видимо, собираясь с мыслями. А потом, указав на стену, где висели фотографии, сказал:

--Вон там, рядом с фотографией его деда, моего прадеда, портрет  прабабушки. Его он нарисовал  по памяти. Почему-то у нас не оказалось её фотографии.

В это время на пороге комнаты появилась Михаль.

--Мужчины, стол готов. Идёмте обедать.

--Михаль, ещё пять минут.

Давид погладил Лучика, который всё это время сидел рядом с нами, внимательными глазами смотрел на рассказчика и, казалось, понимал всё, о чём тот говорил. Давид вздохнул и продолжил:

--Это произошло в 1955 году, когда мне было около двух лет. Было время, когда перелётные птицы делали остановку на озере Кинерет. Отец решил запечатлеть это событие на холсте. В субботу утром они отправились с мамой к озеру, оставив меня на попечение бабушки. А ближе к вечеру, когда они возвращались домой, на них напали трое молодых арабов. Они свалили на землю отца, заломили за спину руки. Один из них крепко держал отца, а два других сорвали с мамы платье и по очереди насиловали её. И всё это на глазах у отца, а он ничего не мог сделать. Араб, державший его, был значительно сильней отца. Может быть, потом они и убили бы их, но тут послышался шум приближающейся машины. Арабы разбежались, а машина, не доехав до того места, где всё это произошло, свернула на другую дорогу. И они остались одни, растерзанные и униженные.  Отец обнимал маму, утешал, проклиная себя за свою беспомощность, а у неё глаза были залиты слезами. И я представляю себе, что её мучило. Как перенести тот позор, которому она подверглась? Домой они вернулись  ночью. Никто не видел их. И случившееся осталось их тайной. Отец с ещё большей нежностью стал относиться к маме, а она на долгое время замкнулась в себе.  Прошло девять месяцев с того случая, и мама родила девочку, мою сестру. Но никто не догадывался, чья она в действительности дочь. С тех пор отец совсем перестал заниматься живописью, выбросил свой мольберт и краски, стал посещать секцию самообороны и готовиться к поступлению на курсы  офицеров армии обороны Израиля. Вот так он  и стал военным. Но  детей у них больше не было.

Давид закончил свой рассказ, а я сидел ошеломлённый и какое-то время не мог отвлечься от тяжёлых мыслей. О, Господи! Сколько может перенести один человек и не сломаться, продолжать жить и ещё беспокоиться о судьбе  своей страны и своих близких, даже если ими оказываются бездомные собаки. Вывел меня из этого состояния Лучик. Всё  время, пока длился рассказ Давида, он сидел рядом со мной и, казалось, тоже внимательно слушал. А сейчас он, коротко взвизгнув, тронул своей лапой моё колено, как бы призывая меня обратить и на него внимание. Я взглянул на него. Он сидел передо мной и смотрел на меня  своими преданными  глазами, в которых можно было прочитать либо какой-то мучивший его вопрос, либо  просьбу. Я потрепал его по холке, погладил по спине, и мы вышли из комнаты…

Провожать меня вышла вся семья: Давид, Михаль и Лучик. Не было только Нира, сына Давида. Я его так и не увидел. Его ещё не привезли  из садика. Мы попрощались, а когда я сел в машину и тронулся, Лучик вдруг сорвался с места и с лаем бросился вслед. Я остановился, открыл дверцу, а он, став на задние лапы, передними царапал мои колени и выл. Подошёл Давид.

--Ну, что будем делать? Не хочет он тебя отпускать. Видимо, есть у него какие-то ассоциации, связывающие тебя с моим отцом.

--Давид, можно я его заберу с собой?

--Наверно, придётся.

--Спасибо тебе, Давид.

Я вышел из машины. Мы с Давидом обнялись. Я ещё раз пожал его крепкую руку, подтолкнул Лучика, и он тут же вскочил в машину, уселся на сидение рядом с водительским, как будто всю свою жизнь ездил в этой машине и знал своё место. Давид передал мне поводок для Лучика, а я пересадил его на заднее сидение, и мы поехали. Когда мы выехали на магистральную дорогу, я вдруг почувствовал на своём плече лапу Лучика. Я обернулся. Лучик смотрел мне прямо в глаза, и в них светилась благодарность и, как мне показалось, любовь. Я не смог выдержать его взгляда, припарковал машину к обочине дороги, вывел Лучика. Мы  спустились по откосу, сели на траву, которая зелёной полосой окаймляла дорогу. Лучик уткнулся своей мордой мне в бок. Я гладил его по холке, по спине, а он еле слышно счастливо поскуливал и старался лизнуть мою руку. И так мы долго  сидели и оба вспоминали деда Шломо. Оказывается, в отличие от людей  собаки могут быть благодарными, и их привязанность и преданность своему хозяину не иссякает всю их собачью жизнь и даже тогда, когда он уходит, уходит совсем.