СУДЬБА ЛЮДСКАЯ

 

Моим родителям: Райскину Льву  Моисеевичу и
Райскиной  Эмме Алтеровне, посвящается.

 

Судьбы людские. Сколько их изуродованных, исковерканных, уничтоженных помнит история существования человеческого рода. Изуродованных не по собственной вине, а другими людьми, которые  возомнили себе, что они, и только они, знают, как должны жить в мире люди, что делать и чему поклоняться. Одни из них объявляют себя представителями Бога на Земле, другие обосновывают это разными теориями, единственно верными и справедливыми, а слепая вера тёмного, одурманенного народа этим лже-учителям, лже-пророкам приводит к жестоким войнам, революциям, катастрофам, трагедиям, ни после одной из которых не стало на Земле лучше жить простому человеку, мечтающему только об одном, чтобы не мешали ему строить самому свою и своих близких  судьбу. Но мир жесток, а человеческие судьбы хрупки, ненадёжны, а зачастую трагичны. Об одной из них, очень близкой мне, и пойдёт разговор ниже..

Когда-то, давным давно, в Польше, которая тогда носила название Речь Посполита, жило много евреев. А затем, когда произошёл «раздел» Польши, то к России отошли бывшие польские провинции: Белорусия, Литва, Волынь и Подолия, и евреи, проживавшие в них и считавшиеся польскими евреями, сразу стали русскими евреями.  Белорусия стала для местных евреев «чертой оседлости». А вы, наверное, знаете, что это такое—черта оседлости. Евреям нельзя было поселяться вне этой «черты», а, значит, их дети не могли учиться в гимназиях и университетах, которые находились лишь в больших городах вне этой «черты». Были введены и другие ограничения. Не разрешалось приобретать или арендовать участки земли, а значит, и заниматься сельским хозяйством. Не допускалось организовывать серьёзные промышленные предприятия, крупную торговлю. Их уделом оставались мелкие ремёсла и мелкая торговля. Вот в это как раз время в Белорусии, в городке Татарск, и жила семья моего прадеда, Янкеля Райскина. По семейному преданию их предки когда-то проживали в Австрии, а точнее в Венгрии, входившей тогда в Австрийскую империю, и были изгнаны из страны по указу австрийского короля Леопольда. Так они оказались в Польше, а точнее, в её белорусской провинции. Янкель, тогда ещё молодой человек, занялся кустарным изготовлением оконного стекла. Этим и жила его семья. Прошло какое-то время, и в России на престол взошёл  царь Александр 2-й, и для евреев  открылась хрупкая пора надежд на лучшую жизнь. Этот царь-освободитель, положивший конец крепостному праву, немного облегчил и тяжёлую участь евреев. И вот тогда-то Янкель и построил небольшой стекольный заводик, где стал выпускать не только оконное стекло, но и некоторые изделия из стекла. Продукция завода пользовалась хорошим спросом, а потому  значительно выросли и  доходы, а вместе с этим и семья перешла в разряд зажиточных. К счастью волна еврейских погромов, прокатившаяся в конце Х!Х и начале ХХ века по российским провинциям, не коснулась городка, где жил мой прадед. Жена подарила ему двух сыновей: Моисея (моего деда) и Гришу. К началу первой мировой войны прадеду было уже за восемьдесят, и всё управление заводом взяли на себя его сыновья. Время  в России было очень беспокойное, война с Германией, одна революция, вторая революция, гражданская война. А когда в стране царит хаос и беспредел, то те, кому больше всех достаётся—это, конечно, евреи, и в первую очередь, преуспевающие евреи. Богач, а особенно, если он ещё еврей, в такие периоды сразу становится для буйствующей голытьбы лакомой приманкой для разграбления и даже для убийств. И что тогда делают мой дед и его брат? Продают по дешёвке свой завод, свой двухэтажный дом и, захватив с собой полученные от продажи средства и ценности, имевшиеся у них,  оставляют город, где их каждая собака знает и где им опасно было оставаться в предверии предстоящих бурных событий в стране, и поселяются сначала  в местечке Петровичи Смоленской губернии. Но по прошествии какого-то времени мой дед со своей семьёй перебрался в село Горки Могилёвской губернии, что на границе со Смоленской. Там и обосновался. Семья жила за счёт случайных заработков, а также накоплений, сохранённых после своего бегства из Татарска. Ещё до революции в  семье деда было 4 сына и дочь. Все они закончили местный хедер, получив начальное еврейское образование, но продолжить своё образование им не позволили тогдашние порядки в царской России, а затем, и беспорядки происходившие на её территории после крушения царской власти. Когда же произошла Октябрьская революция два старших сына, ещё не женатых, ушли воевать за счастливое будущее народов России, в том числе и еврейского народа, и где-то сгинули в жестокой мясорубке гражданской войны. Ещё один брат моего отца, Мотя (Мотеле), уже при советской власти перебрался в Москву, там женился, обзавёлся дочкой, Зиной, моей двоюродной сестрой, устроился на Мосфильм администратором, но перед самой войной умер от какой-то непонятной болезни, называемой «заворот кишёк». Сестра моего отца, Галя, вышла замуж за молодого командира Красной армии, Петра Гавриленко. Но наступил 1937 год, и дядю Петю, так звал его я, весёлого, добродушного,  вдруг арестовали. И он исчез навсегда. А о судьбе тёти Гали мне тоже ничего не известно.

Самым младшим в семье моего деда был мой отец, Лёва. Он также, как и его братья закончил начальную еврейскую школу (хедер). Был он любимчиком в семье. Уже в юношеском возрасте увлекался поэзией как идишской, так и русской. Писал сам стихи и даже что-то из прозы, хорошо играл на скрипке. И вообще был способным юношей. Но судьба не одарила его, как его братьев, хорошим здоровьем. Был он худощав, с тонкими и бледными чертами лица, ниже среднего  роста, частенько болел. Не был он и обучен никакой, пользовавшейся спросом, профессии. И когда наступили трудные времена, он подрабатывал тем, что играл на скрипке на свадьбах и похоронах в составе маленького оркестра, состоявшего из людей самых разных возрастов и национальностей. «Оркестр» их имел свою подводу, что расширяло их возможности. Они часто выезжали в соседние деревни и селения, когда там в их услугах появлялась необходимость.

Ну, а сейчас мне придётся рассказать вам о моих предках со стороны моей мамы. Мой прадед, Фарбер Нохем, был кустарём-красильщиком. И даже его отец и дед тоже были красильщиками. А, как известно, в своё время фамилии давали либо по имени родителей, так получила свою фамилию семья моего отца, у которой когда-то в роду была женщина Раиса, и все её дети были Раискины, а уж потом стали называться более благозвучно, Райскиными; либо по названию села или деревни, например, в деревне Забродино всех звали Забродиными; либо по профессии, так семья моего прадеда-красильщика получила фамилию Фарбер, что на идиш и означает «красильщик». Мало, что я знаю о своём прадеде с этой стороны. Знаю только, что у него было семеро сыновей и одна дочь. Шесть сыновей и дочь родила ему вторая  жена. А первой женой его была моя прабабушка, Хая-Лея. Но она рано умерла, оставив ему лишь одного сына, моего деда, Марка-Алтера. Жил прадед в местечке Ляды Витебской губернии, . Была у него в сарае примитивная красильня. Представляла собой большой котёл, вделанный в кирпичное основание, под которым находился очаг. Над котлом был установлен вал с ручкой, какие можно видеть над деревенскими колодцами. В котле нагревалась вода, в ней растворялась краска, а затем опускалось полотно, подлежащее покраске. После того, как процесс крашения считался законченным, полотно подцеплялось специальным крюком и вытаскивалось с помощью вала наружу. Затем оно сушилось, гладилось и сворачивалось в рулон. Надо сказать, что прадед знал особый секрет состава краски такой, что она не линяла, и это привлекало к нему заказчиков. Помощниками ему были его сыновья. Но надо сказать, что не всех их увлекла эта нелёгкая професия. Почти все его сыновья предпочли себе другие специальности и занятия и оставили своё родное гнездо, и только мой дед остался жить в Лядах, унаследовав старую семейную профессию, дом и красильню  от своего отца.

Дед был человеком крепкого сложения, сурового характера, немногословный, работящий. Он неплохо знал идиш, мог читать и писать на этом языке. Соблюдал еврейские традиции, ходил в синагогу. В его доме всегда были религиозные атрибуты, и даже, когда, в 1941 году, люди, побросав всё нажитоё ими, бежали от наступающих фашистских орд на восток страны, он захватил с собой в Кемеровскую область и талес, и тфилин, и  книжку Торы. А когда после войны он, возвратившись из эвакуации, какое-то время жил у нас, часто можно было видеть деда, стоящим в углу комнаты с накинутым на плечи талесом, накрученными на руку ремешками тфилина и чубуком на лбу, держащим в руках ветхую от времени книжечку Торы и что-то бормочащим на идеш, при этом слегка покачиваясь всем телом.  Женился дед довольно поздно, и первый ребёнок, моя мама, появился, когда ему было 32 года. Его жена, моя бабушка Нехама, родила ему ещё трёх сыновей: Соломона, Наума и Яшу. Последний из них, Яша, появился на свет уже после революции, в самый разгар гражданской войны и полного хаоса и бесправия, царившего в стране. Это был 21-й год. Местная голытьба, воспользовавшись анархией в стране, объединялась в банды и делала набеги на окружающие сёла и деревни, грабили зажиточных поселян, но и бедным тоже доставалось, насиловали молодых девушек, женщин. Нередки были случаи убийств. Особенно беспокоился дед за свою красавицу-дочь, мою маму, которой тогда хотя и шёл пятнадцатый год, но выглядела она как уже созревшая девушка. Жили они бедно, и была надежда, что их дом не соблазнит бандитов. Но вот однажды ночью раздался сильный стук в дверь, все проснулись. Зажгли свечу на столе. Мама сразу бросилась в подпол, крышку которого дед тут же прикрыл половиком. Стал плакать ещё грудной Яша, лежавший в подвешенной к потолку люльке. Бабушка Неха стала качать люльку. На ней лица не было, так была перепугана. Из под занавески, прикрывавшей лежанку на печи, торчали испуганные мордашки младших детей. В дверь стали стучать ещё сильней, чем-то твёрдым. Дед пошёл в сени, открывать дверь. Когда он открыл, бандит, стоявший на крыльце, ударом приклада винтовки, которую  держал в руках, отшвырнул деда в сторону, и бандиты вломились в дом. Дед после удара всё же смог удержаться на ногах и вошёл в избу следом. Бандиты, увидев убогую обстановку в доме, были разочарованы, но всё же решили убедиться в этом дополнительно. Шкафа в доме не было, и все вещи хранились в большом сундуке, стоявшем у стены под окном. Они открыли сундук и стали выбрасывать из него содержимое. Не найдя ничего ценного, они оставили дом. И только тогда, когда бандиты ушли, дед, всё это время молча наблюдавший за происходящим, прислонившись к стене, вдруг стал медленно сползать по ней, пока не опустился на пол. Видимо, бандит сильно повредил ему грудь, может быть даже были сломаны рёбра. Но ни в какую больницу дед не пошёл—отлежался дома. И снова продолжал свою нелёгкую работу красильщика. Могучий был человек. А для бабушки произошедшее стало роковым. Она стала медленно угасать. И так она не могла похвастаться своим здоровьем, а тут такое... Её похоронили на местном еврейском кладбище. Теперь уже мама стала исполнять обязанности хозяйки дома.  Мама к тому времени  закончила своё начальное образование и продолжала учиться уже в Советской Трудовой  школе, которая тоже была в местечке Ляды. И тогда дед запретил ей продолжать учёбу—много дел дома. Но надо было знать маму. Она продолжала ходить в школу. Но при этом ещё взяла на себя обязанности брать заказы в соседних деревнях, а после их выполнения, разносить готовую продукцию. В то время деньги не пользовались авторитетом, и заказчики расплачивались больше натурой. И вот, мама после занятий в школе  взваливала на себя тюк уже покрашенного полотна,  шла  в деревню, откуда был заказ, отдавала его заказчику, забирала плату в виде пуда зерна или муки, картошки или ещё чего-нибудь, и всё это приносила домой. А дома её ожидала и готовка, и стирка, и уборка. А на уроки оставался поздний вечер, когда все уже спали. Надо было иметь хорошее здоровье и огромное желание учиться, чтобы выдерживать такие нагрузки. Так продолжалось больше года.

Но вот в один из зимних дней к дому подъехала подвода, управлял которой дед, а на телеге сидели две укутанные в телогрейки и платки до самых глаз женские фигуры. Дед ввёл их в дом и заявил детям:--«Вот теперь она,--он указал на женщину, вошедшую первой,--будет вашей матерью», и пошёл во двор, чтобы занести нехитрые пожитки, лежавшие на телеге. Так в доме появилась хозяйка. Звали её Симой. Но это ещё не всё. Была ещё её дочь, Люба, девочка на год младше мамы. Когда в семью приходит новый человек, то обычно порядки, заведённые в доме, как-то меняются. Но с появлением Симы этого не случилось. Она вошла в семью как-то незаметно, тихо, как-будто всю жизнь провела в этом доме, в этой семье. И вскоре все дети стали называть её «мамой». Люба вместе с мамой стала ходить в ляднянскую среднюю школу, но только на класс ниже. А через год в семье появился ещё один ребёнок, мальчик Бома.

Времена менялись. Наконец, в стране появилась постоянная власть, Советская власть. Стали меняться и порядки и ценности. Религию объявили вне закона, закрывались церкви и синагоги. В школах проводилась антирелигиозная пропаганда, создавались разные кружки, секции. Молодёжь с энтузиазмом откликалась на призывы новой власти. Не была  исключением и моя мама. Она активно участвовала в субботниках, самодеятельности и других мероприятиях, проводимых тогда только ещё зарождавшимся комсомолом. Закончив школу, она продолжала помогать отцу в его работе и его жене по дому, но и участвовала в общественной жизни села. Об учёбе в институте тогда и не помышляли. В селе был создан клуб, который стал центром проведения досуга местной молодёжи. Там читали лекции, проводились вечера самодеятельности, танцы под патефон или гармонь. Иногда, по праздникам, в клубе играл небольшой оркестр, приглашённый из расположенного неподалёку села Горки. Но в этом случае вход в клуб был платным. Оркестр состоял из 4-х человек: пианиста, скрипача, ударника и певицы. Маме тогда было 18 лет. Она была завидной невестой в своём селе. Высокого для девушки того времени роста, хорошей фигурой, с длинной  толстой чёрной косой ниже пояса, миндалевидными карими глазами на голубом глазном яблоке. Многие заметные ребята из их села пытались ухаживать за ней. Но её вниманием завладел совсем не видный парень, скрипач из оркестра. Отнюдь не богатырского телосложения, с бледным, интеллигентным лицом и длинными тонкими пальцами рук, в которых скрипка пела то мягко и задушевно, то  весело и задорно, а то вдруг торжественно величаво. Ну, и, конечно, они познакомились и стали встречаться. Он стал приходить в их село уже не только с оркестром. А через некоторое время  стало ясно, что им нельзя быть друг без друга. Маме тогда шёл 20-й год, а отцу—25-й. В то время ещё было принято испрашивать благословения родителей, а в данном случае—отцов, так как матерей ни у того, ни у другой уже не было. Не знаю, какие возражения против их женитьбы были у деда по отцовской линии, скорее всего недостаточно высокое происхождение невесты, но мамин отец не хотел отдавать свою дочь за человека, не имеющего надёжной специальности, который, сомнительно, что сможет материально обеспечить свою будущую семью. Его возражения, как всегда, были категоричными. Конечно, можно было зарегистрировать брак в любом ЗАГСе и без разрешения родителей, ведь наступили другие времена,  но надо было ещё где-то жить. А где жить? С родителями конфликт. И тогда отец пишет письмо в город Сумы, что на Украине, бывшему другу их семьи, который  в прежние времена, когда отец был ещё юношей, всегда опекал его. Звали его Аркадий, и работал он на каком-то предприятии в Сумах в качестве главного бухгалтера. В этом письме отец объяснил сложившуюся ситуацию, и просил посоветовать, как им поступить, а, если можно, в чём-то помочь. А вскоре  пришёл и ответ с приглашением приезжать. Так молодые, еще не зарегистрировавшие свой брак, оказались в довольно большом, в сравнении с прежними местами их пребывания, городе, где, как им казалось, и больше возможностей стать на ноги. Аркадий помог им  с жильём. Их поселили в двухкомнатной квартире в довольно большом, хотя и одноэтажном, доме, некогда принадлежавшем богатому хозяину, а сейчас реквизированному и разделённому на четыре отдельные квартиры. В местном загсе они зарегистрировали свой брак. Так судьба и любовь соединила  этих двух человек, положив начало последующих событий: моему появлению на свет, а потом и моих детей и внуков.

То было время, когда власть решила дать  людям возможность проявить свою личную инициативу, время Новой Экономической Политики (НЭПа). И мои родители решили попробовать себя в бизнесе. Первым их бизнесом были «Пирожки». Мама пекла пирожки с капустой, картошкой, отец поставлял муку и другие продукты для начинки, а потом они относили их на базар. Пирожки имели товарный вид, были румяными, соблазнительными. Но рынок есть рынок. На нём всегда есть конкуренция. И нужно уметь ещё делать рекламу. А вот  для этого у них не было ни способностей, ни опыта. Их бизнес приносил слишком низкий доход. И тогда они переключились на «квас». Отец где-то достал рецепт домашнего приготовления кваса. Себестоимость нового изделия низкая: дрожжи, чёрный хлеб и ещё—по мелочам, не считая свой труд, а товар на рынке популярный, особенно в жаркий день. Квас продавали и в розлив, и в бутылках. В бутылках квас вкусней, газирован, сохраняется его резкость. Но зато дороже. Бизнес пошёл. Конкуренты посрамлены. Но и тут их ожидала неудача. Квас в бутылках  вдруг стал почему-то бродить, и при вскрытии пробки, вырываться струёй. Видимо, что-то произошло с технологией приготовления или с качеством исходных компонентов. И однажды это произошло прямо на глазах у «продавцов». У прилично одетого мужчины, купившего бутылку кваса, был испорчен его светлый костюм. Возник скандал, в который был вовлечён и милиционер, дежуривший на базаре. От «продавцов» потребовали возмещения убытков, которое значительно превышало их доход. Так закончились попытки моих родителей найти себя в бизнесе. Правда, была ещё одна, не совсем надёжная, я бы сказал, рискованная, статья пополнения семейного бюджета. Отец хорошо играл в карты. Он нашёл притон, где собирались картёжники и играли на деньги. И когда у него была какая-то сумма денег, он уходил на ночь, а под утро приходил, в большинстве случаев, с приличным выигрышем. Так они и жили, пока Аркадий—это тот друг семьи отца, который помог им обосноваться в Сумах—не предложил отцу обучить его бухгалтерскому делу. Довольно быстро отец освоил основы новой специальности и устроился счетоводом в соседнем с городом совхозе. В доме появился постоянный доход, который пополнялся ещё за счёт карточных денег. И тогда появился на свет я, первый плод их любви. Действительно, мои родители очень любили друг друга. Я, тогда ещё совсем маленький, какой-то детской интуицией ощущал  это, хотя и между ними были и размолвки и разногласия. Так, у отца было старое ещё видение  места женщины в семье. Он считал, что её роль—это забота о домашнем очаге. Но совсем не таким было представление мамы в этом вопросе. И когда в Сумах были открыты курсы счетоводов, несмотря на то, что отец был против, она записалась на них. Мне тогда шёл второй год. Я тоже «прошёл» этот курс в полном объёме. Мама усаживала меня за задним столом комнаты, где проходили занятия, давала мне лист бумаги и карандаши, а сама осваивала бухгалтерские премудрости. Так она получила специальность, которая в дальнейшем, в дни войны, может быть, спасла нам жизнь.

Расскажу ещё об одном случае, произошедшем в сумский период нашей жизни. Я уже говорил, что отец, работая счетоводом в пригородном совхозе и одновременно выполнял ещё функции кассира. В его обязанности входило вести дела с банком. В частности он сам, лично, получал в банке деньги на выплату зарплаты работникам совхоза, и сам же её выдавал. В день зарплаты он обычно возвращался домой довольно поздно. В совхозе не было специального сейфа для хранения денег, а потому, он приезжал домой, привозя с собой в портфеле довольно большие суммы, остававшиеся после первого дня выдачи получки. Правда, его сопровождал домой, а потом утром забирал на работу, охранник на подводе, да и отцу на этот день выдавался пистолет. Однажды, в такой день, отец задержался довольно долго. Мама, уложив меня спать, а мне тогда шёл третий год, потушила в комнате свет и сама прилегла рядом, дожидаясь отца. Через какое-то время она увидела, что мимо окна комнаты, в которой находились мы, промелькнули какие-то две фигуры. Второе окно комнаты находилось над крышей выхода из подвала, в котором жильцы нашего дома хранили ненужные им вещи, а также запасы продуктов, заготовляемые на зиму. И вдруг какой-то мужчина, взобравшись на крышу подвала, оказался чуть ли не во весь рост перед этим окном. В первое мгновение маму охватило оцепенение, она молча наблюдала за происходящим, но когда он стал проводить по стеклу чем-то, издающим скрипящий звук, она закричала: «--Лёва, к нам кто-то лезет!». Тогда этот человек спрыгнул с крыши подвала, и было слышно, как он сказал своему напарнику: «--Он уже дома.». И они выбежали из нашего двора. Сначала мама не знала, что делать, но её беспокоило то, что эти люди могут встретить отца где-нибудь по пути к дому, и... Тогда она выскочила в коридор, где находилась ещё одна квартира, и стала стучаться в неё. Когда соседка открыла дверь, мама объяснила ей ситуацию и попросила её побыть со мной, чтобы пойти навстречу отцу. Маму взялся сопровождать муж соседки. Но когда они вышли на улицу, то увидели подводу, на которой возвращался домой, ничего не подозревающий о том, что могло произойти, мой отец. Уже потом сложилось представление, каков был замысел у несостоявшихся преступников. Видимо, напасть на отца, сопровождаемого охранником, они побоялись. И тогда они решили встретить отца в его же квартире, предварительно нейтрализовав нас. Но мамина находчивость отвела от нас эту беду.

Наступил 1935 год, и мы перебрались в Смоленск. Почему именно в Смоленск? Потому что так сложились обстоятельства. Во-первых, в нашу квартиру в Сумах подселили ещё одну семью. Во-вторых, в Смоленске появилась возможность получить отдельную комнату в общежитии военослужащих. И снова, почему? Дело в том, что в этой комнате до этого проживала семья папиной сестры, тёти Гали, которая, как я говорил ранее, была замужем за командиром Красной Армии, Петром Гавриленко. Дядя Петя носил в петлицах две шпалы, что, как говорят, равносильно званию майора. Был он весёлый, добродушный, с лукавой искоркой в глазах, любил пошутить. Он легко сошёлся со всеми нашими родственниками, как со стороны отца, так и мамы, даже освоил в какой-то мере идиш. Так вот, его часть переводили куда-то ближе к западной границе, и ему каким-то образом удалось договориться, чтобы в их комнату могли поселиться мы. И, наконец, в-третьих, потому, что в Смоленске уже жили: мамин отец и братья, Соломон и Наум. Дядя Соломон ещё десятилетним мальчишкой был отдан в Смоленск на учёбу сапожному делу к сапожнику, знакомому деда. Здесь он и обосновался, женился, работал, сначала как частник, а затем в сапожной артели. Дядя Наум молодым парнем ушёл служить в Красную Армию, в кавалерийскую часть. Ещё находясь на службе он женился, а по окончании службы тоже стал жить в Смоленске. Ещё один мамин брат, Яша, ещё пятнадцатилетним мальчишкой, записался в какое-то московское ФЗУ  (фабрично-заводское училище), участвовал в строительстве Московского метрополитена, а потом уехал на Дальний Восток, в г.Благовещенск, где на каком-то оборонном заводе работал токарем. Там он женился, обзавёлся двумя дочерми и пока возвращаться в родные места не собирался. Дед Алтер, похоронив свою вторую жену, остался один с младшим сыном Бомой, ещё учеником младших классов  школы. Тогда он продал свой дом, корову и всё оборудование своей красильни и перебрался сначала в село Красное Смоленской области, а уже потом  в Смоленск, где каким-то образом получил комнату в комунальной квартире и стал работать ломовым извозчиком.

Итак, мы живём в комнате общежития военослужащих, торцом выходящего на Нижне-базарную площадь. Сама площадь исполосована трамвайными путями, уходящими в разные концы города. А если пройти влево от нашего подъезда, пересечь Большую Советскую улицу, то мы окажемся на городском рынке, где торгуют различными продуктами крестьяне из соседних колхозов. Если же не доходя до рынка свернуть ещё раз налево и пойти по Большой Советской , перейти через мост над рекой Днепр и подняться по этой улице вверх, то слева мы увидим большой Софийский собор, величественный, но за последние годы основательно запущенный, с облупившимися маковками  молчаших колоколен. Поднимаясь ещё вверх по улице, мы, наконец, оказывемся в центральной части города. Здесь расположены все административные здания, пед. и мединститут, существовавшие ещё при царской власти, большой Парк Культуры и Отдыха с разными атракционами, вековыми деревьями и большим прудом, по которому можно покататься на лодке, взятой на прокат в имеющейся здесь лодочной станции. В парке, да и во всём городе, много красивых памятников, посвященных войне 1812 года с Наполеоном. И вообще, город красив, много зелени и производит впечатление. И вот в этом городе нам предстояло жить.

Общежитие наше, хотя и называлось общежитием военослужащих, но более чем наполовину было занято семьями штатскими. Это было общежитие коридорного типа, где дверь из каждой комнаты выходила в один общий длинный коридор, в одном конце которого находилась общая кухня со столиками и тумбочками жильцов, на которых на примусах готовилась пища, далее шла общая постирочная комната, увешаная по стенам, как картинная галлерея, тазами и корытами для стирки, и далее—общий туалет,  а другой конец коридора представлял собой парадный вход с Нижне-базарной площади.. Был ещё чёрный вход с лестницей, опускающейся  во двор дома.

Отец стал работать бухгалтером в Пригородном сельпо Смоленского райпотребсоюза, а потом и мама устроилась туда же счетоводом. Жизнь понемногу стала налаживаться. Стали выезжать по выходным дням на маёвки в соседний дачный район, Красный бор. Появились новые друзья, которые часто собирались у нас. Отец читал свои стихи, рассказы, обычно юмористические, играл на скрипке. В1937 году у меня появился младший братик, Яша. Роды были трудными, ребенок родился крупным, и у мамы разошлись тазовые кости. Ей наложили гипс, в котором она была сначала в больнице, а потом и дома. Отец бережно ухаживал за ней. Но, как обычно, всё проходит, прошло и это. Снова мама стала работать, а для ухода за малышём была взята из близлежащей деревни девушка, Шура. Так мы и жили. Иногда мы ходили в гости к маминым братьям, особенно к дяде Соломону, который жил со своей семьёй в частном доме на окраинной улице под необычным  и красивым названием, Зелёный ручей. У него было трое детей: два сына и дочь. Дочку звали Галей, она была младше меня на год. Очень шустрая, черноволосая, черноглазая. Меня она называла Нёма большой, в отличие от своего младшего брата, Нёмы маленького, которому к началу войны исполнилось 6 лет. А ещё был совсем маленький братик, Лёвушка. Мне очень нравилось бывать у них. Та часть Смоленска очень напоминала деревню. Деревяные дома с палисадниками, огородами и домашней живностью. Кошки, собаки, пустыри. Было где побегать поиграть. Галя была такой заводилой, знала все дикие места и обычно увлекала меня куда-нибудь. Нёма маленький всегда встречал меня восторженно, всё-таки старший брат, хотя и двоюродный. Он часто увязывался за нами, хотел участвовать в наших с Галей играх.

Ужасная судьба была уготована  этой семье. Когда началась война, дядю Соломона забрали в армию одним из первых, и он не успел эвакуировать свою семью из Смоленска. Тетя Сима, так звали жену дяди Соломона, вместе с детьми уехала в село Монастырщина Смоленской области, откуда она была родом, и где жила её мать и сестра со своей семьёй. И когда пришли фашисты, то всех евреев этого села расстреляли и закопали в общей яме. В том числе и маленького Нёму, и мою подружку детства, шуструю выдумщицу, черноглазую Галю и даже её двухлетнего братика Лёвушку. Гале тогда шёл 10-й год.

И снова вернусь к той нашей жизни. У меня складывается впечатление, что нашим воспитанием специально родители не занимались. Просто наши характеры формировались самой той атмосферой, которая царила в семье, атмосферой взаимной любви между родителями, их благожелательным отношением к друзьям и родственникам, умением не придавать значения каким-либо их недостаткам, стремлением к самосовершенствованию. Так, отец, не имевший среднего образования, самостоятельно, по учебникам средней школы, осваивал математику. В своей работе им была разработана новая система бухгалтерского учёта, которую затем внедрили во всей отрасли, и за которую он получил премию и должность старшего бухгалтера. А мне он сумел привить любовь к литературе. Читать я научился ещё в Сумах, когда мне ещё не было 4-х лет, но именно в Смоленске я начал читать уже по настоящему книги, которые приносили в дом мои родители. В 9 лет меня отдали в музыкальную школу по классу скрипки. Ходили мы и на спектакли местного еврейского театра на идиш. А потом почему-то его закрыли. А почему, мы не знали, было непонятно, неприятно, но почему-то не думалось, что это тенденция.  Однако жизнь нашей семьи налаживалась. Мы стали лучше питаться, одеваться. Мама умела хорошо готовить. Стали появляться на столе и «деликатесы», типа шоколада, фруктов. Нас и наших близких не коснулись те страшные события, которые происходили в стране в те жестокие 30-е годы, да мы   мало что знали о них.  И мы были довольны своей жизнью, радовались ей и верили в будущее.

Но жизнь на Земле коварная и ненадёжная вещь, как и счастье. Пришёл июнь 1941 года, и всё сразу перевернулось. Война, какой ещё не видел свет, резко изменила судьбы многих миллионов людей, в том числе и нашей семьи. Прошло несколько дней после начала войны, а уже немцы стали бомбить Смоленск. Некоторые из сослуживцев отца пошли добровольцами на фронт. Но отец последовать их примеру не мог, так как у него было воспаление коленного сустава, и ходил он с трудом, иногда даже опираясь на палку. А тем временем фронт стремительно приближался к Смоленску. Многие семьи эвакуировались в восточные районы страны. Но отец был против отъезда, он ждал повестку из военкомата. И такая повестка пришла. Ему предлагалось явиться 7-го июля 1941 года на призывной пункт. Мне тогда было 10 лет, и я хорошо помню те горькие минуты расставания. Отец сложил в мешок, специально сшитый мамой, кое-какие пожитки, что-то из еды, закинул его за плечо, и наступило время прощаться. Теперь я представляю, что тогда чуввствовали эти  два родных мне человека, любящие друг друга, понимая, что, может быть, это—разлука навсегда, какая боль и предчувствие непоправимости терзала их сердца. Отец обнял маму, она обхватила его за шею и приникла к нему всем телом. А рядом испуганными глазами смотрели на них мы: я и мой четырёхлетний братишка, Яша. Отец гладил маму по волосам, а по её щекам крупными росинками сползали к подбородку слёзы. И всё это происходило в полном молчании. Было слышно, как бессильно бьётся о стекло окна одинокая муха. И тут вдруг разрыдался мой братик. Отец отстранил маму, сбросил с плеча мешок, взял на руки Яшу, прижал к себе, а другой рукой обнял меня. И так продолжалось несколько мгновений. А затем он снова забросил мешок на плечо и, пряча от нас лицо, резко повернулся и пошёл из комнаты. Мы шли за ним гуськом до выхода из дома и смотрели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, так ни разу и не обернувшись. А назавтра к нам пришёл директор сельпо, где работал отец, и принёс записку от отца, написанную наскоро на каком-то бухгалтерском бланке. Она сохранилась у нас. Вот она.

«Дорогая Эмма и дорогие детки. Комиссия меня не освободила, но меня больше всего беспокоит нога. Если прийдётся идти пешком, то не знаю, как я дойду. Отпустили до 8-ми часов утра 8/V!!. Сейчас ухожу на завод Калинина, откуда, вероятно, направят в Ельню или Ярцево. Ночевал я здесь, в конторе.

Эмма, будь человеком, не падай духом, борись до конца и береги детей. Тяжёлое время скоро пройдёт, кровавый Гитлер бессомненно будет уничтожен, и наступят ещё более счастливые дни.

Целуй детей. Ваш Лёва. 8/V!!. 7 часов утра.»

Да, «ещё более счастлиые дни...». Не знал тогда отец, что для мамы  таких счастливых дней, какие они прожили, когда были вместе, больше не будет. Мама выполнила его завет, боролась до конца и берегла нас, его и её детей.

А 9-го июля мы уже выехали из Смоленска в эшелоне для эвакуирующихся, составленном сплошь из открытых платформ. По дороге нас несколько раз бомбили немецкие самолёты. Во время таких налётов наш поезд останавливался, и все, кто мог, бросались в рассыпную. Если рядом оказывался лес или кустарник, то укрывлись там, а то и прямо под насыпью. На состав сбрасывались бомбы. В одну из таких бомбёжек бомба попала в два последних вагона. Те, кто оставался там, а это были в основном старики и больные, которым не просто было спрыгивать с платформ, погибли, а оставшиеся в живых перебрались в уцелевшие вагоны. И поезд двигался дальше. В одну из таких бомбёжек, когда смолкли разрывы и прекратился пронзительный свист пролетающих осколков, и наступила какая-то звенящая тишина, мы поднялись с земли, и мама обратилась ко мне. «–Сынок, всё может быть, и если со мной что-то случится, знай, что у меня здесь»,--она показала себе на грудь,--«спрятаны деньги. Ты их забери, вам их на первое время хватит, и езжайте до конечной станции. А там вам помогут. Но ни в коем случае не разлучайтесь с Яшей. А после войны отец найдёт вас.». Бедная мама, она не знала тогда, что не он будет нас искать, а мы его, и не найдём.

В городе Моршанск Тамбовской области мы пересели в состав, состоящий из товарных вагонов с крышей и задвигающейся дверью, теплушек. После Моршанска движение эшелона резко замедлилось. Мы пропускали поезда с солдатами и военной техникой, идущие на запад, на фронт. Продуктами нас никто не обеспечивал, и маме приходилось во время таких вынужденных стоянок уходить от поезда с целью купить или выменять хотя бы что-нибудь из еды, чтобы покормить нас. А поскольку никто не знал, когда отправится состав, то она очень рисковала отстать от поезда. А в той неразберихе, которая тогда происходила в стране и на её дорогах, могло оказаться, что мы долго не смогли бы найти друг друга. Так и случилось. Это произошло, по моему, в городе Сызрань. Мы стояли там около двух суток, мама и ещё одна женщина, имени которой я не помню, и с которой вместе ехали её старая мать и двое малолетних детей, с утра пошли в город в поисках каких-нибудь продуктов. И в это время поезд тронулся. И, как назло, почти без остановок всё дальше и дальше уходил от той станции, где осталась мама. Надо представить, что чувствовал ребёнок, которому ещё не исполнилось 11-ти лет, и на которого вдруг навалилась такая ответственность не только за себя, но ещё и за малолетнего братишку. К вечеру мы прибыли на станцию Кинель. И  нам объявили, что состав расформировывается, и всем нужно перебраться в два других состава, один из которых пойдёт в Узбекистан, а второй—в Челябинскую область. Как-то так получилось, что все, кто ехал в нашем вагоне быстро ушли, и остались только наши две семьи. А нужно было выгрузить наши вещи и как-то спустить на землю детей и старую больную женщину. Ступенек в вагоне  не было, и как мне удалось всё это сделать, не помню. На соседнем пути тоже стоял товарный поезд. Я сложил между путями все вещи, усадил на них старуху и детей, а сам, как это делала во время остановок мама, взял чайник и пошёл на станцию за кипятком. В то время на каждой большой станции имелись краны как с холодной, так и с горячей водой. Уже было темно, и только огни вокзальных фонарей, пробиваясь через стыки между вагонами, хоть как-то освещали железнодорожные пути. Я шёл и думал, что делать дальше, и не находил ответа. И вот, когда я возвращался назад и стал приближаться к тому месту, где меня ждали дети, вдалеке, между составами, я увидел две тёмные фигуры, приближающиеся к нам с противоположной стороны. Я остановился и не мог дальше идти. У меня появилась надежда, и я боялся её потерять. И тогда одна из этих фигур побежала ко мне. Это была мама. Мы долго сидели в обнимку на рельсах в стороне от того места, где находились наши вещи и остальные наши спутники, и плакали. И вместе со слезами уходила та тяжесть, которая давила на нас  весь этот день...

А затем был Челябинск и направление в районный центр, Шумиху. Это довольно большое село тогда относилось к Челябинской области, а потом, когда была образована Курганская , то оно вошло в состав этой новой области.

Мама на склоне своих лет тоже вела записи событий, происходивших в её жизни. Жалко, что из них сохранился только один листок, остальные где-то затерялись. Так вот, в нём есть такие слова: «Моё счастье, что, вопреки желанию Лёвы, я всё же приобрела специальность, которая спасла нас в это тяжёлое время.». Специальность бухгалтера нужна всегда и везде. Маме предложили работу бухгалтера на каком-то предприятии Шумихи, или счетовода в одном из колхозов района. И она выбрала второе. Так мы оказались в деревне Забродино, расположенной от самой Шумихи в 6-ти километрах. Был заключён договор, по которому колхоз обязался платить ей 200 рублей в месяц, что к тому времени уже было ничем, но главное, что он ещё обязался каждый месяц ей выдавать три пуда хлеба в виде муки или зерна, два пуда картошки и 2 килограмма мяса. В этой деревне мы прожили 2 года. Мясо нам выдавали несколько первых месяцев, а потом прекратили, так как его не было  у самого колхоза. Через год мы перестали получать и картофель. Но хлеб мы получали исправно, правда в последнюю половину второго года вместо муки или зерна колхоз мог расплачиваться только горохом. Но, как бы то ни было, мы не умирали от голода, как это было повсеместно вокруг и как получилось  с той семьёй, которая приехала вместе с нами в Шумиху. Выезжая в районный центр по делам колхоза, мама обычно везла им что-либо из продуктов, но это не спасало их. Сначала умерла бабушка, а затем и мальчик. И когда мы возвращались из эвакуации, то с нами вместе ехала та женщина и маленькая девочка-старушка, настолько она была истощена.

В деревне Забродино я продолжил учёбу в школе. У меня появились и друзья из числа деревенских ребят, а также эвакуированных. Но еврейская семья  в деревне была только одна, наша. Я быстро вошёл в новую для меня, деревенскую, жизнь. Мы принимали участие и в сельскохозяйственных работах, так как рабочих рук не хватало, большинство мужиков-колхозников ушли на фронт. Мы сажали картошку, научились вязать снопы и даже ходить за плугом. Особенно нам нравилось ухаживать за лошадьми. Нас часто посылали в «ночное», присматривать за ними, когда они паслись на лугу. И вот однажды, когда я с двумя еще мальчиками возвращался утром из «ночного», нас нагнал ехавший на лошади колхозник Белоусов Иван, который почему-то не был призван в армию. Он стал науськивать моих попутчиков на меня. Обозвал меня жидёнком, стал говорить, что Гитлер напал на нашу страну из-за нас, евреев. Короче говоря, меня тогда хорошо побили, причём побили те ребята, с которыми я провёл прелестную ночь у костра, где мы вели задушевные беседы о том, что волновало наши ребячьи души. И тогда я вдруг понял, что я не совсем такой , как все. До этого в Смоленске, да и здесь, в Забродино, я знал, что я еврей, что мои родители разговаривали на идиш, но только сейчас мне дали понять, что быть евреем позорно да и опасно. Не помню, как я добрался домой. А вечером, когда мы ложились спать, я рассказал обо всём маме и спросил, почему мы стали евреями. Мама обняла меня, гладила по голове и долго молчала, а потом стала тихо объяснять.

--Не в нашей власти, кем появиться на свет, на это воля божья, но в нашей власти—кем стать. Надо стать сильным, умным, честным, таким, чтобы, несмотря на твоё происхождение, окружающие тебя люди, вольно или невольно, вынуждены были тебя уважать, а иногда и бояться.

И эти мамины слова я запомнил на всю свою жизнь. Ну а вскоре, месяца через два, мы оставили деревню Забродино и переехали в село Каменное.

Село Каменное—это довольно крупный населённый пункт. Здесь находился сельский совет, к которому, кстати, относилась и деревня Забродино, семилетняя школа, клуб, куда приходила молодёжь со всех окружающих деревень. Здесь же разместился и детский дом с детьми, вывезенными из блокированного Ленинграда. Было много эвакуированных семей, в том числе и еврейских. Мама сначала работала бухгалтером и, по совместительству, воспитательницей в этом детском доме. А потом, когда забрали в армию председателя сельского совета, то её назначили на его место. Так мы прожили ещё год. Кстати, события этого периода нашей жизни легли в основу моих рассказов «Жидёнок» и «Татарчёнок».

В мае 1944-го года мы вернулись в Смоленск. Город представлял собой жуткую картину. Он просматривался насквозь. В поле зрения не было ни одного целого здания, одни пустые глазницы окон и обрушенные стены. Не был исключением и наш дом. И тогда мы поехали в город Починок Смоленской области, где до войны жили какие-то наши дальние родственники. Конечно, родственников мы не нашли, но мама устроилась главным бухгалтером местного райпромкомбината, и нам выделили комнату в производственном барачном помещении. В Починке мы прожили 4 года. Я пошёл в 6-й класс, а мой брат—в 1-й.

Прошёл ещё год, закончилась война, а мы по-прежнему ничего не знали об отце.

Наш барак располагался недалеко от железнодорожного вокзала. На станции часто останавливались эшелоны с солдатами, либо демобилизованными, либо перебрасываемыми с западной границы на восточную, на границу с Японией. Время было голодное. Мы с братишкой, которому было 7 лет, постоянно околачиваемся на станции, около солдат, в надежде поживиться чем-нибудь съестным. Он был маленького роста, выглядел лет на пять, и солдаты жалели его и делились с ним, то хлебом, то кашей в алюминиевую миску, которую мы предусмотрительно постоянно носили с собой. А потом уж он делился со мной. И вот однажды в одном из солдат я узнал человека, который до войны работал вместе с отцом и даже бывал у нас в гостях. Я звал его дядей Колей, а фамилия его была Чугунов. Он тоже узнал меня. Я хотел сбегать, позвать маму, но он сказал, что их состав скоро должен отправиться, а ему есть, что сообщить о нашем отце. Мы сели прямо на рельсы рядом с его теплушкой, и вот, что он рассказал нам.

«--Меня призвали в армию в начале июля. Сначала нам выдали армейскую форму и винтовку, а затем мы обучались обращению с оружием и стрельбе. Вот тогда я и встретил там вашего отца. Обучение было недолгим, так как фашисты стремительно приближались к Смоленску. Ведь уже 15-го июля они взяли город. И нас на машинах перебросили под Ярцево. Мы с отцом вашим попали в одну роту, даже в один взвод. Высадили нас в поле и приказали готовить оборонительный рубеж. Нужно было рыть окопы, строить блиндажи, но необходимого инструмента не хватало, а потому работа продвигалась медленно. А тут вдруг стало известно, что приближаются немцы. Уже на нашей позиции стали рваться снаряды, а у нас, кроме винтовок и гранат, ничего нет, да и укрыться от осколков тоже ещё негде. И тогда все побежали к соседнему лесу, хотя недалеко находилась небольшая деревушка. Лёва бежать не мог, у него сильно болела нога. Я , как мог, помогал ему. И тут мы услышали отдалённый треск мотоциклов и лязг танковых гусениц. Тогда Лёва остановился: «--Коля, мне не добраться до леса, а ты беги, ты ещё успеешь. А я постараюсь укрыться в этой деревне. Только, прошу тебя, оставь мне одну гранату». У меня на поясе висели две противотанковые гранаты. Я понял, что другого выхода нет, отдал ему гранату, а сам побежал к лесу. А он поковылял к деревне, до которой оставалось метров 300...

И в этот момент эшелон, в котором ехал дядя Коля, вдруг тронулся и начал набирать скорость. Дядя Коля бросился к своему вагону и, уже вскочив в него, крикнул: «--Запомни, та деревня называлась...».В это время раздался гудок паровоза, и я не расслышал название деревни, где, возможно, нашёл свой приют мой отец.

Обо всём этом я рассказал маме, и у нас появилась маленькая надежда, что отец жив, что может быть он попал в плен и в конце концов найдётся. А может быть он ищет нас, но не знает, где мы сейчас живём. Я видел, как мама воспряла духом. Она слала в различные организации запросы об отце, и в 1946 году пришёл ответ, где говорилось, что «Райскин Лев Моисеевич, 1902 года рождения, уроженец

Витебской обл. Оршанского района, с. Татарск, находясь на фронте Великой Отечественной войны, пропал без вести в августе 1941 года.», и подпись. Я понял, что это—конец нашим надеждам. Но мама продолжала надеяться и ждать.

К нам, в нашу барачную комнату, часто наведывался директор райпромкомбината, в котором работала мама. Фамилию его я помню—Ленский, а звали, если не ошибаюсь, Михаил Иосифович. Вся его семья, не успев эвакуироваться, была уничтожена фашистами. До войны у него были две дочки и сын. Он, видимо, тосковал по своей семье и у нас находил некоторое отдохновение. Часто приходил с гостинцами, много рассказывал о своих детях, и вообще был у нас приятным и даже желанным гостем. И спустя год или больше после того, как мы получили извещение о том, что отец пропал без вести, он сделал маме предложение. Это была бы не плохая пара. Он был высокий, интересный, сравнительно молодой ещё мужчина. Прошёл войну, имел военные награды, но после ранения в 1944 году был демобилизован и направлен  на работу в Починок. Он ходил, опираясь на палку. Мама была на несколько лет моложе его. Ей было тогда 39 лет. Конечно, ей было бы намного легче поднять нас. Но мама ждала отца, и больше никто ей был не нужен. Она ничего не ответила на его предложение, но стала искать пути, чтобы уехать из Починка. И летом 1948 года, её приняли на работу главным бухгалтером Смоленской базы «Метровес», которая отстраивала своими силами полуразрушенный дом для своих работников. Мама отправила нас на лето в деревню к родителям тёти Оли, на которой был женат мамин брат Наум, и который тоже не вернулся с войны, а сама днём работала на базе, а по вечерам и выходным дням участвовала в строительных работах. Так мы оказались в Смоленске. Нам выделили комнату в комунальной квартире, где кроме нас жили ещё три семьи, но она показалась нам раем после барака, в котором мы жили в Починке.

В 1949 году я закончил школу и поступил в Смоленский пединститут. Тогда выпускников-евреев в какой-либо более престижный институт в Москве или Ленинграде просто не принимали. Только раскручивалось «дело врачей», и я, зная «свой шесток» ограничился местным пединститутом, физико-математическим факультетом. Был я активным студентом, занимался спортом, участвовал в общественной жизни института, был членом комсомольского комитета и верил в социалистические идеалы, в дружбу народов в нашей стране. Но вот, по моему это началось с конца 1952 года, в центральных газетах, таких как «Правда», «Известия», стали появляться статьи явно антисемитской направленности. Чаще всего это были фельетоны о проворовавшихся директорах магазинов, о махинациях в сферах бытового обслуживания, юриспруденции, аптеках и т.д. Называли главных «героев». И почему-то все они были евреями. А если по фамилии нельзя было понять, к какой национальности они принадлежат, то добавлялись имя и отчество, так что сомнений не могло быть. А в начале 1953 года, появилось письмо Лидии Тимашук, обвиняющей кремлёвских врачей в преступном лечении руководителей советского государства, а следом за ним и арест группы «врачей-отравителей», среди которых в основном были врачи с еврейскими фамилиями. Я тогда ещё верил в советскую власть, в партию и «лично товарищу Сталину». И никак не мог понять, почему в  печатных органах этой партии и этой власти раздувается антисемитская истерия. Этот вопрос возникал не только у меня, но и у моих друзей-евреев, мы не раз обсуждали его в узком кругу. По мнению Гарика Наймарка, моего однокурсника и близкого друга—это была умышленная кампания, направленная на разжигание ненависти к евреям среди русского населения, которая может привести к погромам, подобно тем, что были в начале века.. Я не мог согласиться с ним, не мог поверить, что такое может произойти в стране, где основным принципом был интернационализм. Я отталкивал, гнал от себя такие мысли.

Но вот однажды, это было, если не ошибаюсь, в конце января 1953 года, после работы мама пришла домой очень расстроенная. Она  рассказала мне, что от своей подруги, муж которой работает в органах и занимает там высокий пост, она узнала, что пришло секретное указание срочно составить списки всех семей еврейской национальности, что возможны погромы. А через несколько дней мой близкий друг, Липник Володя, пришёл ко мне с ещё более тревожной новостью. Его сестра, которая жила в Москве и была вхожа в узкий круг московского бомонда, рассказала ему по телефону, что в Москве видных деятелей-евреев: писателей, композиторов, учёных, принуждают подписать письмо в ЦК партии, в котором содержится просьба переселить всех евреев в малолюдные районы Дальнего Востока с тем, чтобы сохранить их от «неизбежного народного гнева». И тогда пропали все иллюзии. Бред и дикость происходящего уже не казались невозможными. На нас надвигалась чума, морок, от которых, казалось, невозможно убежать, спастись. И тогда мама принимает решение. «--Нам нужно уезжать самим, пока нас насильно не отправят, причём неизвесто как и куда. Я сейчас иду на телефонную станцию и закажу разговор с Яшей и попрошу егопринять нас на первое время у себя.». Она имела в виду своего брата Яшу, который жил в то время в г. Благовещенске Амурской области.

А вечером того же дня мы пошли на переговорный пункт, так как своего телефона у нас не было. После разговора с дядей Яшей мама сказала, что они нас примут и что он тоже кое-что знает, что косвенно подтверждает наши догадки, но это не телефонный разговор, а он пришлёт подробное письмо. Недели через три, наконец, пришло письмо. В письме он пишет, что от знакомых он слыхал, что в соседней Еврейской автономной области уже несколько месяцев строятся большое количество деревяных бараков без отопления, никем не заселяемых.  А это подтверждает, что сведения о депортации евреев верны. Таким образом акция задумывалась заранее. Он также считает, что решение, которое приняла мама, правильное. В письме были ещё советы, как  следует вести себя и что взять с собой. Мы стали готовиться к отъезду. Сложили вещи, которые собирались сдать в багаж, причём всё это делали в тайне от соседей. И уже собирались покупать билеты. И в это время, а точнее, 5 марта в печати было сообщено, что умер Сталин. А уже в начале апреля реабилитировали врачей и членов их семей. Прекратилась антисемитская кампания в прессе. Появилась надежда, что безумие, которое ожидало нас, минует. И мы остались в Смоленске. А у мамы в её  густых чёрных волосах появилась первая седина...

Я закончил институт и был направлен на работу в г.Сасово, Рязанской области. Затем вернулся в Смоленск и стал преподавать математику в средней школе. Закончил школу и мой младший брат и поступил в Брянский машиностроительный институт. Мама работала заместителем главного бухгалтера на Смоленском заводе металло-деревообработки. Жизнь снова входила в нормальное русло. Но, конечно, семена, посеянные в то дикое время, нет нет, да и давали всходы. Но это уже было не так страшно.

Надо сказать, что тот запрет на приём в престижные центральные вузы евреев сыграл положительную роль в развитие образования в Союзе. Лучшие представители еврейской молодёжи вынуждены были идти в непопулярные в то время педагогические институты, а потом пополняли систему образования способными преподавателями. И нигде, ни здесь, в Израиле, ни в странах Европы (я знаком с положением дел в этой сфере в Германии, да и читаю газеты и смотрю передачи из других стран по телевизору), нигде нет такой успешной системы образования, какая была в Советском Союзе. В пединститутах в то время чуть не половина студентов была евреями. Многие из них были моими друзьями. В одной школе со мной работал учителем истории мой самый близкий друг, Липник Владимир Наумович. Он создал в нашей школе целый исторический музей, в который учителя некоторых других школ приводили своих учеников на экскурсию. Особенно его интересовала история Великой Отечественной войны. Во время летних каникул и своего отпуска по поручению местного краеведческого музея он организовывал походы школьников по различным районам области, где в 1941 году происходили боевые действия. Участники этих походов распрашивали местных жителей о событиях тех лет, производили захоронение останков погибших солдат, приносили в музей их личные вещи, оружие, жетоны с их именами, которые  при мобилизации выдавались каждому призванному, находили родных погибших и сообщали им места захоронения. В поход по Ярцевскому району пошёл и я. У меня ещё была надежда найти следы моего отца. Нам не повезло. Почти всё время шли дожди. Тяжёлые тучи обложили небо, периодически проливаясь на пропитанную влагой землю потоками воды. Дороги развезло. А деревни, в которых мы находили убежище от капризов природы, казались затерянными островками в океане унылых полей и хмурых лесов. Но зато мы могли много времени уделять беседам с местными жителями. И тогда в одной из деревушек, если не ошибаюсь, Мушковичи, нам рассказали историю, которая потрясла и одновременно озадачила меня. Сейчас я не смогу передать её дословно с тем, типичным для смоленской деревни языком, смеси русского и белоруского, с такими словами, как «надысь», «мабуть», вопросительной частицей «ти» и так далее. Я расскажу её своими словами. Рассказ вела пожилая колхозница по имени Фрося.

--Было это где-то в конце июля. Рано утром мы услышали разрывы снарядов, а потом какой-то грохот, который становился всё громче и громче. Как потом стало ясно, в сторону нашей деревни двигались немецкие танки. И тут я увидела, что к деревне приближается, опираясь на винтовку, наш, русский солдатик, видимо раненый. Он, очевидно, торопился скрыться в деревне, но не успевал. Немцы на мотоциклах догнали его и ехали по обе стороны от него, смеясь и что-то выкрикивая в его адрес по своему. А сзади на него наезжал немецкий танк. И вдруг солдат остановился, бросил на землю винтовку, на которую опирался, повернулся лицом к танку и замер. А когда танк почти наехал на него, он вдруг выхватил из под выпущенной гимнастёрки гранату и бросил её в танк. Раздался сильный взрыв, опрокинувший мотоциклистов вместе с их мотоциклами, а танк по инерции наехал на то, что осталось от солдата после взрыва. Среди немцев были убитые и раненые, у танка была повреждена гусеница. Мы очень перепугались, думали, что немцы в отместку начнут расправу над нами, деревенскими. Но на этот раз всё обошлось, видимо, они очень торопились. Захватив убитых и раненых, они продолжили своё движение, а через некоторое время приехала ремонтная бригада, отремонтировала гусеницу у танка, а затем и они покинули нашу деревню.

Ещё много чего рассказывали колхозники о том, как им  жилось «под немцем», но я уже не слушал их, а мои мысли застряли на этом эпизоде. Кто же был тот солдат, который даже в такой критический для него момент, ценой своей жизни, всё же смог внести свой маленький вклад в ту, будущую, большую Победу над фашизмом. Неужели это был мой отец? Со мной была довоенная фотография отца. Я показал её рассказчице, но она не смогла опознать его. Да и не удивительно, ведь на фото он был в штатской одежде, да и прошло с тех пор более15 лет. И всё же, зная своего отца, я уверен, что в такой ситуации он иначе поступить не мог. Потом мы сходили на то место, где произошёл этот эпизод, перекопали землю, в надежде найти хотя бы жетон или что-то, что позволило бы нам больше узнать об этом солдате. Но всё было бесполезно. Мы поблагодарили колхозников и покинули деревню. Вернувшись домой, я рассказал обо всём маме. И, видимо, только теперь она поверила, что отца нет в живых, и как-то сразу сникла и, я бы сказал, постарела. Видимо, надежда всё это время жила в ней, давала ей силы бороться, а теперь её не стало. А было ей тогда всего 50 лет.

Шло время. Окончил институт мой младший брат и стал работать в лаборатории сварки на Смоленском авиационном заводе. Женился, у него появилась дочь, а у мамы внучка. Он оказался способным инженером. Изобретал какие-то приборы, позволяющие ускорить и улучшить процесс сварки, получил три медали выставки ВДНХ, две золотых и одну серебряную, за свои изобретения. Когда в Набережных Челнах начали строить завод большегрузных автомобилей КАМАЗ, он перешёл на этот завод в качестве заместителя главного сварщика. Было ему тогда всего 38 лет. Теперь у него было двое детей: дочь Лена и сын Ян. Но подвело его здоровье. В 1980 г. он умер от инфаркта в возрасте 43-х лет.

А я продолжал работать в школе. Но в 1960-м году я всё же осуществил то, что невозможно было сделать 1949. Я поступил в Ленинградский политехнический институт им. Калинина на факультет радиоэлектроники. После второго курса женился. Затем была семиметровая комната в студенческом общежитии, дочка Юля, трудности семейной студенческой жизни. По окончании института работа в качестве программиста в г. Павлодар (Казахская ССР) сначала на тракторном заводе, а затем в проектном институте АСУ. Стал заведующим отделом программирования, а затем и главным конструктором. Уже в Павлодаре у нас появился сын Максим. В 1990 году я вышел на пенсию, и мы переехали на жительство в г. Гомель.

До массовой репатриации евреев в Израиль Гомель был наполовину еврейским городом. Красивый, зелёный, культурный, много замечательных мест для отдыха жителей, архитектурные памятники, театр, библиотеки и т.д. Но антисемитизм, взращённый Сталиным, и негласно продолженный его последователями,  начиная с начала 80-х годов, почему-то особенно сильно проявился в Белорусии. Опять еврейских детей под всякими предлогами старались не допустить в престижные институты. На предприятиях и в научных учреждениях всячески тормозилось продвижение евреев по служебной лестнице. Ещё работая в Павлодаре, я часто бывал в командировках в Минске, имел дело со многими специалистами, связанными с моей специальностью, и смог воочию убедиться в этом. Поэтому, как только появилась возможность покинуть Белорусию, многие евреи стали уезжать, оставляя своё жильё, продавая за бесценок нажитое годами имущество, но только для того, чтобы не чувствовать себя изгоями. А Гомель превратился в бандитский город. Квартиры евреев, уехавших в другие страны, заполнились тёмным людом из соседних деревень, который оторвался от земли, не находил своего места в сельской жизни, отвык трудиться и решил пристроиться в городе. Пользуясь анархией и бесконтрольностью, которая царила в стране в начале «перестройки», мелкая чиновничья свора передавала опустевшие квартиры уехавших евреев своим родственникам и знакомым из деревни, получая при этом хорошие вознаграждения. По городу, особенно по вечерам, опасно было ходить. Фонари разбиты, тёмные улицы, по которым разгуливают бандитствующие ватаги молодых хулиганов. Однажды досталось и мне, я получил удар ножом в плечо, хорошо, что не в шею. И тогда мы решили репатриироваться. В Израиль мы приехали в 1994 году. Здесь, в Ариеле, живёт моя дочь со своей семьёй. Я тоже живу в Ариеле в квартире на государственном съёме, в нескольких минутах ходьбы от дочери. Здесь я похоронил свою жену. Сын мой и его семья живут в Германии.

Ну а что же мама. Я уже говорил, что после того, как она, наконец, поверила, что отца нет в живых, она как-то угасла, ну а уже потом её любовь и заботы распространились на внуков. Она постоянно находилась то при одном из них, то при другом. Помогала нам с братом растить, воспитывать детей, особенно в раннем, наиболее трудном возрасте, сначала в Смоленске, а потом, когда мы разъехались по разным городам, в самые трудные моменты, она приезжала то в Набережные Челны, то в Павлодар. А когда ей стало трудно жить одной, она переехала в Павлодар, а затем и в Белорусию вместе с нами. В 1992-м году в возрасте 84-х лет её не стало. Мы похоронили её в Гомеле. Так и осталась она одна в чужом для неё и нас городе. А я ношу в себе постоянное чувство вины перед ней за то, что при жизни её был недостаточно внимательным, недостаточно благодарным ей, не понимал, что именно в этом особенно нуждается человек в преклонном возрасте. Жаль, что это начинаешь понимать лишь тогда, когда человека уже нет, и ничего изменить и исправить невозможно.

 

Послесловие

Мне повезло, что удалось по крупицам восстановить историю жизни моих предков и моей семьи. Многому из изложенного я был свидетелем сам, многое о маминых предках я узнал из рассказов мамы, но ещё больше я узнал от своих двоюродных сестёр, с которыми мама была очень близка и которые относились к её рассказам более внимательно, чем я. Это Фарбер Нина, которая сейчас живёт в г. Араде, и Тарасова Фаня из Нью-Йорка. И опять мне повезло, что здесь, в Израиле меня нашла моя троюродная сестра по линии отца, Ева Бляхер, проживающая в г. Кирьят- Гате, которая смогла связать воедино те отрывочные сведения о предках моего отца, которые имелись у меня. За всё это я всем им очень благодарен. А ещё я благодарен судьбе, что мне удалось сохранить и зафиксировать эти сведения, и передать их моим детям и внукам.

У меня нет возможности прийти к могилкам своих родителей, чтобы поклониться им, поблагодарить за их подарок—мою жизнь, за всё, что они для меня сделали. Могила отца затерялась где-то в просторах смоленской земли. И, как стало сейчас известно, оказалась затерянной и могилка моей мамы, похороненной на гомельском кладбище. Так пусть это моё повествование станет им общим памятником. Аминь.