ТАТАРЧОНОК

 

 

1942-й год. Лето. Мы с мамой живём в сибирской деревне, куда ещё в 1941ом году эвакуировались из захваченного немцами Смоленска. Мама работает счетоводом колхоза. По своим колхозным делам ей нужно было поехать в районный центр, находящийся от нашей деревни в 7-ми километрах. Взяв у колхозного конюха подводу, она захватила  меня, и мы выехали из деревни.  Дорога шла через лес и была размыта недавно прошедшими дождями. Колеса нашей телеги то и дело вязли в грязи, и тогда мама, отдав мне вожжи, толкала её, помогая лошади выбраться из очередной лужи. А вокруг  шумели деревья, радуясь влаге и яркому солнцу, сменившему грозовые тучи, которые ещё вчера обрушивали на этот лес целые потоки воды. Их  ярко-зелёные ветви клонились к дороге , задевая нас своим мягким, прохладным прикосновением. Лес был наполнен тишиной, нарушаемой только скрипом колёс нашей телеги и пением и перещёлкиванием птиц, и казалось, что нет никакой войны, а есть только мир и покой..

Наконец мы добрались до райцентра. Около Райсельхозуправления мама привязала лошадь к дереву и, оставив меня на телеге, вошла в здание. Примерно через час она вернулась, неся с собой какие-то бумаги, и мы отправились на базар, где мама собиралась купить мне что-нибудь  из одежды

Базар встретил нас гомоном пёстрой, многоликой толпы, перемещающейся вдоль нескольких грубо сколоченных длинных столов. Кого здесь только не было. Какие-то тётки носили наброшенные на плечо старые пиджаки, в руках и на столиках можно было увидеть как новую, так и старую обувь и одежду. С телег продавали картошку, лук и другие овощи. Был тут и откуда-то взявшийся китаец со своим, мало пользующимся спросом, товаром: фонариками, растягивающимися цветными бумажными драконами и гармошками. Был даже гадальщик с попугаем на плече и коробочкой с записками, в которых были записаны судьбы людей. Гадальщик пользовался особенным вниманием у женщин. Когда попугай вытаскивал  записку из коробочки для очередной клиентки, последняя замирала и с волнением и надеждой в глазах ждала, что готовит ей судьба. А что могла готовить для большинства этих женщин судьба, когда где-то под Сталинградом или Курском в кровавой бойне находятся их мужья, сыновья и близкие им люди.

Мы проходили мимо столиков, рассматривая разложенные на них товары. За одним из них толстая баба в клеёнчатом переднике продавала пирожки. Пирожки были разложены на подстеленом полотенце и выглядели очень аппетитно. Перед столиком стоял мальчишка примерно моего возраста, худой, с узкими темными глазами, в не по летнему теплой шапке, ватнике и коротких штанах, из которых выглядывали тонкие грязные, чешуйчатые ноги. Из под шапки по вискам ползли серые струйки пота. Он голодными глазами жадно смотрел на пирожки. Баба прикрикнула на него: -«Иди, иди отседа. Нечего глазеть, всё одно не купишь. Нет у тебя грошей.» Но мальчишка не уходил. И вдруг он схватил с прилавка один пирожок, и даже не стал  убегать, а тут же опустился на землю и стал запихивать его себе в рот. Баба подняла истошный крик, обежав прилавок, стала бить мальчишку своими толстыми кулаками по его худой спине. Но он никак не реагировал, а только судорожно глотал свою добычу. Бабу оттащили  два солдата-инвалида, а мальчишка тут же исчез.

Мы вернулись домой, так почти ничего и не купив на базаре, а у меня перед глазами так и стоял этот голодный мальчишка-оборвыш, избиваемый толстой торговкой.

Прошло лето. Наступил сентябрь. Началась учёба в школах. Но я остался дома. В прошлом году я закончил 4-й класс нашей деревенской начальной школы, а в 5-й класс нужно было ходить в другую деревню, которая находилась в 3-х километрах от нашей, и в которой была семилетняя школа, и это в сибирские холода. Требовалась тёплая одежда и обувь, которой у меня, к сожалению, не было, так как убегая в июле из Смоленска мы не думали о том, что война может продлиться до зимы.. Мы снимали комнату в доме у одной колхозницы. И когда взрослые уходили на работу, а дети—в школу или детский сад,  я оставался один «на хозяйстве». Нужно было наколоть дров, принести  воды с речки, а когда заканчивался выпас скота на лугах,  дать воды и сена хозяйской корове. И вот однажды,  взяв коромысло и  ведра, я направился на речку за водой. Выйдя на улицу, я натолкнулся на странно одетого мальчишку. На нём было длинное, чуть не до пят, пальто, застегнутое только на верхнюю пуговицу, так как других пуговиц вообще не было, широкие подпоясанные солдатским ремнём и  завёрнутые снизу брюки, а на голове шапка ушанка. Я его узнал. Это был тот мальчишка, с базара, хотя  одет он  был совсем  по другому.

--Привет! А я тебя знаю.

--Как можешь знать?

--А на базаре. Это тебя била тётка за пирожок.

--А...! Я есть хотел.

--Больно было?

--А я привык.

--А как тебя зовут?

--Асхат. А тебя?

--Борис..., Боря.

Так,  разговаривая,  мы  дошли  до  речки.   На  обратном  пути он  вдруг   спросил:

--У тебя дома  есть кто?

--Нет, я один.

--А иголка найдёшь?

--Какая иголка?

--Ну...,чтобы шить.

Мы зашли в наш двор. Он присел на скамейку, а я, поставив на место вёдра,  зашёл в дом и вынес иголку. Он полез в  карман своего пальто, засунув туда руку чуть не по самый локоть, и извлёк оттуда катушку белых ниток. Затем стащил с себя брюки. Под ними оказались те короткие штаны, в которых я видел его на базаре. Сейчас ноги его были довольно чистыми, да и сам он выглядел более опрятным. Он стал подшивать неровными белыми стежками отвороты штанин.

--Падают,--объяснил он.

--А пуговица такая есть?— спросил он, закончив со штанами, и показал на своё пальто?

Я покопался в хозяйской шкатулке и принёс пуговицу примерно такого же размера, как у него на пальто. Закончив свои портняжные работы, он вдруг сказал:

--Давай сыграем в карты.

Он вытащил из бездонного кармана своего пальто затёртую колоду карт. Сначала мы играли в «дурака», но затем он предложил сыграть в «очко». В «очко» я играть не умел, но правила игры были очень просты, и я быстро освоил их. Тогда он предложил сыграть на «интерес». На кон он поставил потрёпанную, без обложки, книгу, которую тут же извлёк из всё того же кармана своего пальто, это была «Крошка Доррит» Чарльза Диккенса, а взамен предложил поставить что-нибудь из еды. Из дома я принёс немного хлеба и варёной картошки. Так он утолил свой голод, а я стал обладателем единственной книги, которая теперь оказалась в нашем доме, и  которую я в дальнейшем перечитывал многократно. Стал приближаться вечер, и он, ничего не объясняя, вдруг надел своё уникальное пальто и исчез, как я подумал, навсегда. Но нет! Назавтра он снова явился. И снова мы играли в карты, затем он попросил меня почитать ему книгу. Так прошёл ещё один день. И в дальнейшем почти ежедневно он приходил ко мне, и мы проводили с ним время. Я, чем мог, подкармливал его, а он рассказывал мне разные истории. Но в этих историях ничего не говорилось о нем самом и о его семье и о том, откуда он родом, и где и с кем живет сейчас. На мой вопрос об этом он ответил,

--«Много знать—быстра старым будишь.».

Единственное, что мне удалось узнать—это то, что национальность его—татарин. Мы так сдружились, что как только в доме я оказывался один, я с нетерпением ждал его прихода. Судя по всему, и он привязался ко мне. Он никогда не приходил ко мне, когда в доме были взрослые. Но  когда  однажды я заболел, он, видимо, очень переживал, и даже в присутствии старших всё время крутился возле дома, не решаясь, правда, зайти в дом. Но однажды мама по моей просьбе пригласила его, и это для него было чем-то вроде праздника. Мама покормила его, а он, сидя около моей постели, всё подшучивал надо мной:- «Бальной, бальной, а аппетит трайной.», или «Бальной, бальной, а жопа стальной.», или ещё, «Ты еврей, а я татарин, ты иудей, я мусульманин» и судя по всему был несказанно рад, что снова мог общаться со мной, также как и мне было приятно его присутствие.

Так мы проводили время, но теперь уже легально. От частого употребления карты его совсем износились, и тогда он предложил изготовить новые, самодельные. Но из чего? На это у него уже был готов план. Откуда-то он знал, что в кладовке, в школе, есть старые тетради по рисованию и краски. Но для этого нужно незаметно забраться в школу. Но как это сделать? И тут у него был готов ответ. Школа представляла собой одноэтажный дом на окраине деревни. Нужно было вечером, когда стемнеет, и в школе никого не будет, забраться на её крышу  и через слуховое окно проникнуть на чердак, а потом спуститься вниз, взять, что нам нужно и вернуться тем же путём назад. Мы так и сделали. Самым главным было то, что никто не обнаружил, ни пропажи, ни того, что кто-то побывал в школе. Бумага в тетрадях была достаточно плотной. Из неё мы нарезали заготовки для карт. Из обычной бумаги мы вырезали трафареты мастей, а затем с помощью их нанесли на заготовки, с помощью  краски и пальцев, сами изображения мастей…

Прошло ещё какое-то время, и однажды Асхат не появился у меня. Не пришёл он и на следующий день. А потом я узнал, что его чуть, было, не арестовали, но ему удалось сбежать. Как оказалось, ночевал всё это время он на колхозном складе, в стене которого он проделал дыру, тщательно замаскировав её. Утром он уходил из своего убежища, а вечером возвращался. Как он там, в неотапливаемом сарае,  не замерзал в двадцати тридцатиградусные морозы—не понятно. Питался он тем, что  было  на  складе,  в  том  числе  и  старыми  запасами  колхозного  мёда.        И именно мёд  оказался той уликой, которая  позволила обнаружить «злоумышленника». Заведующая складом вдруг нашла, в дальнем углу склада пустые банки из-под мёда. Тогда и была обнаружена серьёзная нехватка как мёда, так и некоторых других продуктов, а также лаз в стене. Решено было устроить воришке засаду. Но, видимо, жизнь научила мальчишку быть всегда на стороже. Он, обнаружив засаду, исчез вообще из деревни. Так я потерял неожиданного и верного, друга, к которому успел за это время основательно привязаться.

Остаток зимы я провёл  дома, на печке, так как выйти даже на короткое  время на улицу мне было не в чем. И тогда мне помогла скрасить то время, пока  я оставался  один, книга, которую мне «проиграл» Асхат: «Крошка Дорит».  Я перечитывал её раз за разом, так как другого чтива в доме не было, и вспоминал своего неустроенного дружка, которого, как я думал, больше не увижу никогда. Но иногда жизнь  нам устраивает неожиданные сюрпризы.

1943-й год. Конец лета. Мы уже жили в другой деревне, даже не в деревне, а в селе, в котором была семилетняя школа, и где мама стала работать бухгалтером детского дома, эвакуированного из блокированного Ленинграда, а я в сентябре должен был пойти в 5-й класс. Я основательно обносился, и мне  нужна была не только зимняя, но и летняя одежда и обувь. И тогда мы с мамой в один из солнечных августовских воскресных дней пошли пешком в районный центр, на базар, в надежде что-нибудь приобрести для меня, чтобы было в чём ходить в школу. По сравнению с прежним моим посещением базар расширился и даже «благоустроился», был обнесён сколоченным на скорую руку деревянным забором. Но публика оставалась прежней. Был здесь и гадальщик с пёстрым попугаем, и китаец со своими разноцветными драконами. Какие-то молодые ребята, ещё мальчишки, приглашали выиграть приличную сумму, угадав одну из трёх карт, которые они тасовали на глазах у публики. Больше стало мужчин в военной, чаще всего солдатской, форме с подвязанными рукавами гимнастёрок или на костылях. Вокруг царила суета, галдёж. Было шумно и даже весело. К маме обратилась какая-то женщина интеллигентного вида. Указывая на меня, она что-то говорила маме. Я в их разговор не вникал, меня заинтриговал попугай, с бело-сине-красными перьями, с задорным хохолком на голове и сердитыми глазами, один из которых он периодически прикрывал серой плёнкой, как бы присматриваясь к очередному клиенту или клиентке. По приказу своего хозяина  он своим изогнутым  клювом вытаскивал из коробочки записку. При этом, перед тем, как вынуть её, он  скрипучим голосом громко выкрикивал: «Судьба! Судьба!». А между тем мама, о чём-то переговорив с обратившейся к ней женщиной, сказала мне, что ей нужно отлучиться на некоторое время, и велела мне никуда не отходить с того места, где мы находились сейчас. Они ушли, а я продолжал наблюдать за процессом гадания. Вдруг меня кто-то дёрнул за рукав. Я обернулся. Передо мной стоял Асхат, но, как мне показалось, он стал ниже ростом, а, может быть, это я подрос. Я очень обрадовался, и мне даже захотелось его обнять, но, чтобы это не выглядело слишком  чувствительным, воздержался. Посыпались вопросы с обеих сторон. Но Асхат, как всегда, был немногословен, и я так ничего и не узнал, как он жил после своего побега из нашей деревни.  И  тут Асхат  вдруг обратился  ко мне с вопросом.

--Есть дела. Будешь памагать?

Я был так растроган нашей встречей, что готов был на всё.

--А что надо?

--Видишь, баба прадаёт сэмечки,--он взглядом указал в сторону одного из столиков. Там женщина в цветастом платке и полотняной куртке с накладными карманами периодически  выкрикивала:-- «Кому семечки? Ядрёные семечки». Перед ней на прилавке  стоял небольшой мешок, из которого  она стаканом набирала довольно крупные, с черными пузатыми боками, семена подсолнечника. Они выглядели очень соблазнительно, и их, действительно, покупали. Получив деньги, она высыпала стакан либо покупателю в карман, либо в кулёк, который ловко сворачивала из газетной бумаги, заранее нарезанной и лежащей здесь же на прилавке, рядом с мешком, а полученные от покупателя деньги опускала в карман своей куртки.

--Адин  стакан  прадаёт  за  30  рублей.  На, вазми, --Асхат протянул мне деньги. —Здесь 25 рублей. Жди, когда я буду зади её. Пробуй семечки, праси 25, гавари, нету больше. Он даст чуть мало. Вазми семечки, не быстро ходи туда, --он  показал на забор у дальнего края базара.

«Операция» прошла довольно быстро и успешно. Продавщица не заметила, что пока она совершала торговую сделку со мной, из  кармана её куртки исчезли несколько кюпюр разного достоинства, полученные от предыдущих покупателей. Я же с кулёчком семечек и независимым видом прошёлся вдоль торговых  рядов и медленно направился к забору. Там, за забором, уже ожидал меня Асхат. Сидя на камне, он на коленях раскладывал свою «добычу». Часть денег, хотя я и отказывался,  он всунул мне в карман. «За работу нада давать деньги»,-- безаппеляционно заявил он. Мы ещё немного посидели на камнях, щёлкая семечки и обсуждая подробности проведённой «операции». Но тут я вспомнил, что меня, может быть, ищет мама. Я наскоро попрощался со своим другом, не подумав в тот момент, что может быть навсегда, перелез через забор и направился в сторону, где, несмотря на общий шум базара, слышен был надтреснутый голос попугая: «Судьба! Судьба!». Мама уже ждала меня, держа в руках подержанное зимнее пальто, ботинки и шапку-ушанку. Всё это предназначалось для меня, чтобы я смог зимой ходить в школу. А что будет делать зимой мой друг Асхат? Где найдёт он свой приют? Поможет ли ему и в этот раз его находчивость и отчаянная смелость…

Прошло много лет. Я вместе со своей семьёй: женой, сыном и дочерью обосновались в Казахстане, городе Павлодар. Я занимался вопросами разработки и внедрения автоматизированных систем  управления (АСУ) на заводах отрасли сельскохозяйственного машиностроения. По работе мне часто приходилось ездить в командировки в центральные города Союза. Однажды, находясь в командировке в Минске, а затем в Москве, закончив все свои дела и прилично измотавшись, я решил не лететь домой  самолётом, тем более, что погода была нелётная, а поехать поездом и немного отдохнуть от командировочной суеты. Я взял билет в   спальный вагон (СВ), в котором все купе были двухместные,  в надежде, что второй пассажир окажется спокойным и позволит мне за дорогу немного расслабиться. Мои ожидания оправдались. Моим соседом оказался человек моего примерно возраста. Войдя в купе, он сразу представился:--«Егор Васильевич». Я также назвал своё имя. Как мне показалось, он был чем-то удручён. Поезд отправлялся поздно вечером, и поэтому мы сразу улеглись спать. Наутро, проснувшись, умывшись и позавтракав, мы разговорились. Он поинтересовался моими делами, и что меня привело в Москву. А затем, как-то сразу поникнув, он вдруг уронил:-- «А я вчера похоронил друга». И он поведал мне историю, которая озадачила меня и заставила задуматься, а не является ли она продолжением моей истории.

--Когда началась война,-- начал он,-- и немцы стали приближаться к Гомелю, где жила наша семья,  мы с мамой в эшелоне, составленном из открытых платформ, поехали подальше от линии фронта. Отец уже где-то воевал, а мы даже не знали где. На наш состав часто совершали налёты немецкие самолёты. Когда в небе раздавался нарастающий рокот самолётов, поезд останавливался, и все, кто мог, бежали в соседний лесок или просто под насыпь, прятались в какие-нибудь углубления, ямки, или просто зарывались в песок, и застывали в страхе и отчаянии. Затем раздавался дикий вой сбрасываемых бомб и пронзительный свист пролетающих над нами осколков.  Мама обычно прикрывала меня своим телом, и так мы лежали, не зная, что ожидает нас в следующее мгновение. И  вот, однажды, когда закончился налёт, и наступила какая-то звенящая тишина, мы поднялись с земли, и мама сказала мне: --«Сынок, всё  может  быть, и  если со мной  что-то  случится, знай, что у  меня  вот здесь, --она показала себе на грудь,--спрятаны деньги. Ты их забери, тебе их на первое время хватит, и езжай до конечной станции. А там тебе помогут. А после войны отец найдёт тебя». Она не знала тогда, что отец погиб уже в первом бою.

Всё получилось именно так, как она говорила. А я оказался сначала в детдоме в Челябинске, а потом нас перевезли в Шадринск. Трудные это были годы,  голодные. Голодали все, и мы в том числе. Детдом был размещён в каком-то клубе. Мы стали учиться  в соседней школе. Жизнь продолжалась, и мы все ждали конца войны. И вот в конце 1943-го года к нам в детдом привезли мальчонку, худого, оборванного. Он плохо говорил по русски. Его вымыли, приодели, накормили. А затем он стал ходить и в школу, как раз в мой класс. И мы подружились. Оказалось, что он на два года старше меня, хотя ростом был даже несколько ниже. А в наш класс его определили потому, что с начала войны  нигде не учился. Он оказался очень способным учеником, особенно по математике и техническим предметам, и хорошим, верным другом. Но о его  прошлой жизни я ничего не знал. Он почему-то не любил распространяться на эту тему, ну а я и не настаивал, меня устраивала его дружба с ним таким, каким он был. Кончилась война, а мы продолжали жить в детдоме и учиться в школе. После войны заведующая детдомом через какие-то организации, которые могли что-то сообщить о тех, кто потерялся во время войны, стала разыскивать родных своих подопечных. За некоторыми из воспитанников стали приезжать их близкие. Вот тогда я и узнал, что мой отец погиб где-то под Ельней. О родных моего друга узнать ничего не удалось. Мы так и остались в детдоме. В 1949-м году мы закончили школу. Мой друг едва не получил золотую медаль. Подвёл его русский язык, по которому он получил 3 балла. С нашими аттестатами зрелости, мы поехали поступать в институт, в Москву. Я поступил на юридический факультет, а он--в МВТУ. Хотя мы  учились в разных институтах, часто встречались, то у меня в общежитии, то у него. Тогда я и познакомился с его будущей женой, Соней, москвичкой, его сокурсницей. После окончания института я получил направление в город N, где стал работать следователем при областной прокуратуре. Вот дослужился до подполковника. А его распределили в какой-то институт  в Обнинск, в Подмосковье, который занимался атомной энергетикой. Но жил он в Москве, сначала у родителей жены, а затем и в своей собственной квартире. Защитился. Стал кандидатом наук. Уже была готова и докторская диссертация. Но случилась авария на Чернобыльской АС. Судя по всему, он по своей работе был тесно привязан к этой станции. При первом известии об аварии он вылетел на служебном самолёте в Чернобыль, где принял непосредственное участие в её ликвидации и как специалист, и в качестве одного из руководителей...,--Мой собеседник вдруг замолчал и долго смотрел остановившимся взглядом в окно на мелькающие деревья близко подступившего к  железнодорожному полотну леса.

--А закончилось это лейкемией. Менее полугода тому назад мы с женой были в гостях у моего друга. На него больно было смотреть. Обтянутое бледной чуть ли не прозрачной кожей лицо, на голове ни единого волоса. Мы в наших беседах старались не касаться его болезни. Он был рад нашему приезду. Расспрашивал о моих делах. Много шутил, стараясь не удручать нас своими проблемами. О себе говорил:-- «Больной, больной, а аппетит тройной». А вот теперь его уже нет»,-- с болью в голосе закончил своё повествование мой случайный попутчик.

Всё сомкнулось. Мы долго молчали. Где-то внизу, под нами, был слышен торопливый перестук колёс. А за окном мелькали летние пейзажи: яркая зелень набравших полную силу лесов, светло-голубое небо со стаями летящих по нему прозрачных облаков, белые домики, проплывающих мимо деревушек, где люди занимались своими будничными делами, жили своей понятной им жизнью. А вот жизнь одного человека, хорошего человека, остановилась. И ничего тут исправить нельзя. Жизнь и смерть всегда были и будут рядом.

--Егор Васильевич, а как звали твоего друга, не Асхат ?

Мой попутчик резко поднял голову. В его глазах я увидел и удивление и вопрос.

--Да, Асхат Зайнитдинов. А как ты узнал? Ведь я не называл его  имени.

И тогда я рассказал ему о наших встречах и дружбе с Асхатом.

Наш поезд прибыл на станцию города N. Я вышел на платформу, чтобы попрощаться со своим попутчиком, а теперь и другом. Ведь друг моего друга—мой друг.

Поезд продолжал свой беспокойный путь, а я, оставшись один в купе, думал о неожиданных хитросплетениях нашей жизни, о том, как война перемешала судьбы людей. В памяти проплывали события тех военных лет, и такая неожиданная заочная встреча с моим давнишним другом одновременно и радовала и огорчала меня. Как трудно найти настоящего друга и как легко потерять.