Соня. Отъезд.

 

 

Дни проходили в томительном ожидании, ожидании чуда избавления. Я в одиночестве слонялась по городу. Скоротать время в театре и даже в кино не позволяли средства. Моей пенсии едва хватало на пропитание в различных столовых и забегаловках. Дома я ничего не готовила и приходила туда только на ночь, да ещё к тому времени, когда приносили почту. С надеждой  открывала почтовый ящик и, не обнаружив в нём ничего, предназначенного для меня, я уходила вновь в свои странствия по городу. Я даже не знала, как развиваются события в постоянной междоусобной войне между Никитишной и Нюркой. Я самоизолировалась. Однажды, встретившаяся мне на улице Нюрка рассказала, что Фёдор ушёл от Никитишны, но по прошествии какого-то времени вернулся. Что сыночек её, Севка, там, в Гедеоновке, совсем «скатился с катушек», пытался изнасиловать санитарку, и его поместили в отделение буйных и даже иногда держат в смирительной рубашке. Поговаривают о необходимости кастрировать.

Сходила я и на кладбище, где похоронены последние мои друзья: Виктор, Оля и Сёма. На могилках Оли и Виктора были установлены надгробные плиты, на которых закреплены овальные рамки с их фотографиями и выбиты их имена и даты рождения и смерти. Могилку Сёмы я долго не могла найти, и только рабочий кладбища, к которому я обратилась за помощью, помог мне, указав то место, где проводились последние захоронения. Я долго сидела на нескольких сложенных кирпичах около холмика земли с воткнутой в него фанерной биркой, на которой чёрной краской неровными буквами была написана его фамилия и инициалы, а также даты его рождения и убийства. И не было у меня слёз, а только бескрайняя горечь от чувства несправедливости и жестокости того мира, в котором прошла наша жизнь, переполняла меня всю. Где вы мои дорогие мама и папа, которые так заботились, так опекали меня,  где ты мой идеал женщины, красавица тётя Роза?  Что чувствовала под прицелом немецкого автомата, маленькая девочка Люсенька, только начавшая свой жизненный путь? Кому нужна была эта жестокая жертва? Зачем ты ушёл от меня, мой муж, мой самый любимый человек на свете, мой Володечка? Не сбылась твоя мечта о доме с резными окнами, наполненном теплом и любовью, не родились твои дети, ждущие своего отца с работы. Зачем ты оставил меня одну в этом мире? Как плохо мне  без тебя. Настигла и добила  война уже в мирное время, мой спасательный круг в неприветливом океане жизни, моего дорогого человека, заботливого и надёжного, Виктора Савченко. А теперь вот и ты, Сёма, мой верный и непритязательный, готовый на всё ради меня, мой преданный друг. Кто позаботится о твоей могилке, если мне удастся вырваться отсюда, кто принесёт цветы тебе в день твоего рождения?

С тяжёлым сердцем уже под вечер я покинула кладбище, последний приют несбывшихся, порушенных надежд, последнее прибежище моих дорогих людей. Стал накрапывать мелкий дождик, в мокром асфальте дороги отражался свет редких фонарей и окон придорожных зданий. На душе не было ожесточения, не было терзающей боли, а только застывший покой и печаль. Так, очевидно, чувствует себя верующий человек после исповеди у церковного батюшки.

В подъезде не было света, перегорела лампочка, но некому было заменить её, и я, без особой надежды, на ощупь, открыла почтовый ящик. Что-то белело в нём. Это было нечто наподобие открытки. Но в темноте трудно было разобрать. По тёмной лестнице я поднялась на свой этаж. Из комнаты Нюрки доносилась заунывная песня, выводимая пьяными голосами: «Степь да степь кругом, путь далёк лежит. В той степи глухой замерзал ямщик...». Коридор был пуст. Я зашла к себе в комнату, зажгла свет и только тогда поняла, что это было извещение, адресованное мне. Я приглашалась в ОВИР.

И снова я сижу на облезлых стульчиках против кабинета «колобка». И снова, как  и в прошлый раз, его нет в назначенное время. И так же, как тогда, у меня замирает сердце от неизвестности, что сулит мне предстоящая встреча, избавление или очередное унижение. Но вот, наконец, он появился, неся под мышкой свой потрёпанный портфель, а в руках - авоську  с какими-то свёртками, завёрнутыми в бумагу. На одном из свёртков бумага прорвалась, и оттуда выглядывал конец копчёной колбасы. Господи, как давно я не видела в магазинах чего-нибудь подобного. Видимо, «колобок» отоварился в каком-нибудь своём, МВДшном, магазине-распределителе. Что ж, представители власти должны поддерживать своё здоровье, чтобы было достаточно сил выполнять их тяжёлую работу - решение жизненных проблем простых людей. Вот и я сейчас ждала решения своей жизненной проблемы. «Колобок», как бы не видя меня, скрылся за дверью своего кабинета, и я терпеливо ждала вызова. Наконец, дверь открылась, и я была приглашена войти в это хранилище человеческих судеб, разложенных по алфавиту в одинаковых серых папках, с многозначительной надписью на обложке - «Дело». Да, мы все подсудимые, подсудные. На каждого из нас заведено «Дело». И никуда от этого нам не деться, не скрыться, не спрятаться. И если понадобится, то нас накажут, осудят, а если захотят, могут и помиловать. Зачем призвали меня сюда, чего мне ждать от них: наказания или помилования. Я сидела на стуле около стола, за которым напротив меня «колобок» молча перелистывал какие-то бумаги. Наконец, подняв на меня свои рыбьи глаза, он изрёк: - «Никольская Софья Наумовна?». Я кивком головы подтвердила этот факт.

--Вы подавали просьбу на выезд на постоянное место жительства в государство Израиль? - При этом он сделал ударение на последнюю букву «и» в слове «Израиль».

--Да, подавала.

--И Вы продолжаете настаивать на этом?

--Да, продолжаю.

--Ну что ж, отлично. Настойчивость—это хорошее качество. Мы решили удовлетворить Вашу просьбу. Завтра в 4 часа дня к подъезду Вашего дома будет подана машина. К этому времени Вы должны собрать все нужные Вам вещи, которые захотите взять с собой. Все необходимые документы будут подготовлены и переданы в руки специального человека, который будет сопровождать Вас. Ему же Вы передадите и свой паспорт.

--Это что, арест? А  человек, о котором Вы говорите - это конвоир?

--Ну, зачем Вы так. Он только доставит Вас куда надо. Мы  просто беспокоимся о Вашей безопасности и хотим быть уверенными, что Вы благополучно покинули нашу страну.

Я вышла на улицу. В голове у меня всё смешалось. Что это—освобождение, или ловушка, новая петля для меня. С кем поговорить, посоветоваться? Не с кем! Жизнь произвела тщательный отстрел близких мне люлей. Никого не осталось рядом со мной. Вокруг пусто, глухой вакуум. Я шла, потрясённая, растерянная, не разбирая пути. И в этот момент  увидела, что оказалась перед телефонной станцией. Само провидение привело меня сюда. Денег хватило только на 5 минут разговора с Израилем. Я долго ждала, когда меня пригласят в кабинку для разговора, но вместо этого, телефонистка сообщила мне, что «абонент не отвечает». Я попросила повторить свой заказ ещё через час. Но и на этот раз результат был тем же.

Я вышла на вечернюю пустынную улицу. Тревога, охватившая меня после посещения ОВИРа, ещё больше усилилась. Редкие прохожие,  встречавшиеся мне, не могли ничем помочь мне, не могли подсказать, посоветовать, что мне делать. И тогда я решила: будь, что будет. И это как-то успокоило меня.

Назавтра я попрощалась со своими соседями. Нюрка даже прослезилась.

--Будь счастлива, Сонечка. Хороший ты человек, участливый. Пусть Бог позаботится о тебе.

А Никитишна, присматриваясь к вещам, которые  оставались в моей комнате, тихо, про себя, бормотала: - Везёт же этим евреям, на хорошую жизнь едут.

Когда я вышла в назначенное время  со своим багажом из подъезда,  меня уже ожидала  милицейская машина с затемнёнными стёклами, около которой стоял молодой человек в строгом штатском костюме. Спросив мою фамилию,  он попросил у меня паспорт. Просмотрев его, он убрал его в свой карман. Затем он взял мои вещи, уложил их в багажник,  открыл заднюю дверцу машины, молча пригласив меня садиться, а сам уселся на переднее сидение рядом с водителем. Всю дорогу  мы не проронили ни слова. Наконец, машина остановилась. Оказалось, что это был вокзал. Так же молча, мы шли по вокзальному перрону, он впереди с моими вещами, а я следом. Предъявив проводнице наши билеты, мы поднялись в вагон. В купе кроме нас никого не было. Уложив мои вещи на верхнюю полку, мой попутчик вынул газету и стал её читать, а я уселась около окна, смотрела на суетящихся на перроне пассажиров, и вдруг мне стало очень грустно и тревожно. Что я сделала? Куда меня везут? Я полностью ломаю свою жизнь. На что я меняю её, трудную, безжалостную, жестокую, но всё-таки привычную.  Не буду ли жалеть о содеянном?

Поезд тронулся, простучали сцепления вагонов, и мимо окна поплыли знакомые мне места. Вот проскользнул виадук, железнодорожное депо. А вот и старая, обсыпавшаяся, заброшенная церквушка, которую мы когда-то, очень давно, в другой жизни, облазили с Володей. Поезд ускорял свой ход, и мимо окна проносились одноэтажные деревянные домики окраин города, с палисадниками, огородами, собаками и коровами. А затем пошли островки лиственного леса, луг с пасущимся на нём стадом и возделанные, а кое-где и запущенные, поля. И город, с которым у меня так много связано, как хорошего, так и плохого, но к которому я приросла всем своим существом, скрылся из глаз, и только позолоченные маковки Успенского собора, смазанные наступающими вечерними сумерками, ещё напоминали мне, что где-то там  навсегда остался мой самый любимый город с памятными местами моих встреч и расставаний, моих радостей и огорчений.

В купе заглянула проводница. В руках она несла стаканы с чаем в металлических подстаканниках и печенье в маленьких пачках.

--Чай будете?

Мой попутчик взглянул на меня. Я,  молча, кивнула в знак согласия.

--Два стакана и две пачки печенья.

Когда мы уселись по обе стороны купейного столика, я решила попытаться разговорить моего молчаливого сопровождающего. Может быть, от него я смогу хоть как-то уяснить, куда меня везут, на волю или, наоборот, в заточение.

--Молодой человек, как мне Вас называть, как зовут то тебя?

--Виталий.

--Угощайся, Виталий, - я вынула из своей сумки бутерброд с колбасой, купленный сегодня в буфете кафе, в котором обедала.

--Спасибо, - ответил он, но бутерброд взял. И тогда я задала ему мучавший меня вопрос.

--А куда ты меня везёшь?

--Куда приказали, туда и везу.

--А куда приказали?

--Это вы скоро узнаете. Вот приедем в Москву, и узнаете.

Значит, в Москву. Большего я от него добиться ничего не смогла. Я попросила его выйти из купе, чтобы переодеться, и улеглась на свою полку.

Утром, когда мы вышли из вагона на Белорусском вокзале, нас встречал старший лейтенант милиции Шилов. Так он представился моему сопровождающему, предъявив при этом своё удостоверение. Мы прошли на привокзальную площадь. Там нас ждала милицейская «Волга». Мне предложили сесть на заднее сидение. Рядом  сел Виталий. Шилов, усевшись на переднее сидение, сказал водителю: «Трогай!». Засверкали проблески сигнального фонаря, и мы помчались по широким московским улицам. Затем промелькнули московские пригороды, и мы въехали в лесной массив. По обе стороны шоссе проносился уже начавший желтеть и готовиться к зиме густой лиственный лес, и никаких других признаков, по которым я могла бы понять, куда везут меня. Но вот впереди показалось большое здание, в которое утыкалось наше шоссе, и мне удалось прочитать на его фронтоне «ШЕРЕМЕТЬЕВО». И у меня отлегло от сердца. Машина остановилась около здания аэровокзала. Виталий, захватив с собой какой-то конверт, скрылся в здании вокзала. Через некоторое время он вернулся, и машина тронулась к боковым воротам аэровокзала. Шилов предъявил какие-то документы, и мы въехали на взлётное поле. Какое-то время мы ждали около внутренней стороны аэровокзала, а когда от него тронулся автобус с пассажирами, то мы, опередив его,  подъехали к трапу какого-то самолёта, на котором уже стояла бортпроводница. Виталий предъявил ей, как я поняла, мой билет, а потом передал мне мой чемодан и какой-то плотный конверт.

--Здесь Ваши документы, - сказал он, а потом вдруг улыбнулся и добавил,--Я знаю Вас, Софья Наумовна, по рассказам моей сестры, Русаковой Светланы, у которой Вы были классным руководителем. Спасибо Вам, и удачной посадки в Вене.

Я растерялась от этих, неожиданно тёплых, слов, а Виталий, махнув мне рукой, сел в машину, и они уехали. Я поднялась в самолёт. Вслед за мной стали подниматься и другие пассажиры из подъехавшего автобуса. Салон самолёта стал заполняться суетливыми людьми, а я сидела на своём месте, около иллюминатора, и мне не давала покоя мысль: почему «в Вене»? В пакете, который передал мне Виталий, кроме каких-то бумаг на английском языке я нашла и заграничный паспорт, где мои данные были записаны как на русском, так и на английском языках.  Так почему Вена? Причём тут Вена? Я просмотрела билет, который мне вернула стюардесса. Да, Москва-Вена. Загадки, с которых начался вчерашний вечер, продолжались. По своей  безграмотности в вопросах эмиграции я не знала, что именно Вена является транзитным пунктом на пути репатриации в Израиль. Всё разрешилось, когда я вышла из самолёта в аэропорту Вены. Двигаясь в общем потоке пассажиров, я вдруг увидела над толпой встречающих высоко поднятый транспарант на русском языке: «Никольская Соня! Я тебя жду!». В держащем транспарант мужчине я узнала Ильюшу. Именно так он выглядел на фотографии, которую прислал мне в одном из своих писем.

 

К началу книги

 

К списку книг