Ильюша. Шантаж.

 

 

Дежурство было очень напряжённым. Всю ночь мы занимались пострадавшими в теракте. Мне пришлось оперировать тринадцатилетнюю девочку, Веред, что на русский язык переводится, как Роза. Гвозди, которыми было начинено взрывное устройство, изуродовали не только тело, но и лицо, и голову девочки, которая, как мне рассказали потом, была первой ученицей школы, очень красивой и занималась художественной гимнастикой. Теперь всё это будет для неё невозможным. Ей ещё предстоит целый ряд как пластических, так и нейрохирургических операций, чтобы в какой-то мере восстановить то, чем так щедро наделила её природа. Я видел убитых горем её родителей и представил, как резко изменилась их жизнь и жизнь этой девочки. И сравнил их состояние и состояние  палестинских родителей того террориста, которые послали своего сына на смерть ради нанесения вреда и боли совсем им незнакомой девочке. Зачем они убили своего сына? Разве есть такие цели, ради которых можно пожертвовать жизнью своего ребёнка. Дикая, изуверская психология. Это не люди, это дикие, кровожадные звери, недочеловеки. Это раковая опухоль на теле цивилизованного мира. И если её не удалить, то погибнет вся цивилизация. Почему этого не видят и не понимают те в мире, которые определяют политику своих государств и которые возмущаются, когда Израиль принимает ответные меры, и молчат когда убивают  и уродуют наших детей.

Вот такие мысли не давали мне покоя, когда я возвращался домой после дежурства. По обыкновению, я заглянул в наш почтовый ящик. Там меня дожидалось письмо из России. Уже прошло больше трёх месяцев, как я послал Соне вызов, но, как идут дела с репатриацией её в Израиль, ничего не знал. Я прошёл в дом. Дома было необычно тихо и пусто. Мирьям была на работе, Нахум—в школе а Лика—в садике. Торопливо разорвав конверт, я углубился в чтение письма, горького повествования о жизни близкого мне человека в чужом мире. Вот ещё одна разновидность общества, где подавление личности это норма жизни. Бедная Соня, как мне помочь тебе, как вызволить тебя из того болота, в котором ты оказалась причём не по своей воле? Я внимательно прочитал все присланные мне, как я понял, на хранение документы. Видимо, в них крылась какая-то взрывная сила, способная помочь в освобождении Сони, но я не мог разгадать её.  Может быть, и я смогу как-то способствовать его осуществлению. В связи с тем, что у Сони на квартире нет телефона, я заказал переговоры с ней из её переговорного пункта через два дня с тем, чтобы она была своевременно уведомлена об этом. А назавтра, в больнице, после утреннего обхода больных, в ординаторской, я  обратился за советом к заведующему нашим хирургическим отделением, Якову Марголину. Я знал, что он репатриировался в Израиль в 1960 году после длительной отсидки в советской тюрьме. Конечно, он лучше меня знал особенности жизни и порядки в Советском Союзе и, возможно, мог подсказать мне, что следует предпринять, чтобы как-то вызволить Соню оттуда. Он внимательно выслушал мой пространный рассказ, а затем попросил.

--Дай мне посмотреть материалы суда, которые прислала тебе сестра.

Я протянул ему все документы, которые прислала мне Соня. Он внимательно просмотрел их, а потом, покачав головой, сказал.

--Мир тесен. А я ведь знаю этого насильника. Это он пытался выбить из меня признания, что я состою в подпольной антисоветской группе, которая ставила своей целью путём «преступно» неправильного лечения своих пациентов нанести вред советскому народу и его руководителям. Ты слышал о так называемом «деле врачей»? Вот, посмотри, это результат нашего общения, - Он показал свою левую руку, пальцы которой были сильно искривлены, а я всегда удивлялся тому, как ему удавалось такими изуродованными пальцами проделывать сложнейшие хирургические манипуляции.

А затем он рассказал мне свою историю. Как его арестовали, как пытали в застенках КГБ, пытаясь добиться признания своей вины, и как потом, после смерти Сталина, выпустили и даже реабилитировали.

--Как я понимаю, этот молодой человек, бывший ученик твоей сестры, нашёл компрометирующий материал, которым хочет воспользоваться для того, чтобы вынудить этого Мочалова дать ей разрешение на выезд из СССР. Я не знаю, как  он собирается это сделать, но я думаю, что то, о чём я рассказал тебе,  может оказаться дополнительным аргументом в этом деле. К сожалению, у меня нет никаких подтверждающих документов. Но если он смог раскопать совсем старое дело об изнасиловании, может быть, ему удастся найти и подтверждения моей истории. И чтобы не гадать на кофейной гуще, тебе следует связаться непосредственно с ним, передать ему новые данные, а также узнать о его намерениях.

Через день после этой беседы я разговаривал по телефону с Соней. Попросил у неё номер телефона её ученика, Саши, и тут же позвонил ему в Москву. Наш разговор был не слишком  долгим.  Я сообщил ему, что документы, которые ему удалось добыть, и которые прислала мне Соня, я получил. И меня интересует, как он их собирается использовать с тем, чтобы добиться репатриации Сони в Израиль.

--Путём шантажа! Шантажа человека, от которого  зависит возможность получения разрешения на выезд. Конечно, это не очень цивилизованный путь, но другого пути  я не вижу. Больше того, я рассчитываю и на Ваше участие в этом, не совсем лицеприятном, мероприятии. Как Вы смотрите на это моё предложение?

--Как я могу смотреть? Однозначно. Ведь речь идёт о моей сестре.

--Хорошо. Конечно, это не телефонный разговор, но рискнём. На основе документов, которые прислала Вам Софья Наумовна, можно подготовить обличительную статью с броским заголовком в какую-нибудь наиболее влиятельную в мире газету. Но не публиковать её, а послать самому фигуранту. И потребовать от него, взамен неопубликования этой статьи, выдать разрешение на выезд. Сейчас, после подписания Хельсинского соглашения, у нас очень болезненно реагируют на подобные публикации. Думаю, что у нашего фигуранта не будет другого выхода, как только согласиться на эту сделку. А уж как поступить с этими документами после того, как Софья Наумовна будет на месте, решайте сами.

--Саша, я Вас понял. Но хочу Вам сообщить, что у нас здесь обнаружились ещё дополнительные сведения о преступной деятельности этого человека. Он был активным участником в так называемом «Деле врачей» в 1952 году. Причём есть живые свидетели.

--Тем более. Я думаю, что успех нашему предприятию будет обеспечен. Желаю удачи.

--Спасибо Вам! И хочу сказать, что Соне очень повезло, что среди её учеников оказались такие честные и неравнодушные к её судьбе люди.

--Таких, как Вы сказали, «неравнодушных», среди учеников Софьи Наумовны довольно много. И за это следует благодарить её саму, за её исключительный талант педагога и просто замечательного человека.

Ну что ж, наступила пора действовать мне. Надо подробно расспросить Марголина о той давней истории, более внимательно просмотреть документы, присланные Соней. Да, ещё нужен  адрес и номер телефона этого Мочалова. Ведь мне придётся в решающий момент войти с ним контакт. Я снова позвонил Соне. Она ждала моего звонка, и я получил все необходимые мне данные.

Чтобы статья была достаточно убедительной, я вынужден был обратиться к знакомому журналисту, и мы вместе написали её на иврите. Моих знаний русского языка было недостаточно для того, чтобы перевести её на хороший русский язык. Но тут мне оказал помощь мой коллега, врач, недавно репатриировавшийся из СССР.  Кроме того, эту статью я, на всякий случай, перевёл и на английский язык. И вот теперь, я был готов предпринимать активные действия. Статья называлась «Палач и насильник решает судьбы советских евреев». К статье прилагались копии материалов суда, а также свидетельства Марголина. Кроме того я написал короткое письмо-предупреждение, что если после получения этого письма с моей сестрой, Никольской Софьей Наумовной, что-нибудь произойдёт, все эти материалы будут тут же опубликованы в главных газетах США и Израиля. И ещё я обещал ему, что через две недели после отправки этого письма, я свяжусь с ним по его служебному телефону, и мы сможем обговорить взаимоприемлемую сделку. Я даже указал точную дату и время предстоящих переговоров. Всё это я уложил в плотный конверт и отправил заказным письмом по служебному адресу Мочалова с припиской: «лично».

Точно в назначенное время я связался со С-ском. Судя по всему, Мочалов ждал моего звонка, потому что трубка была поднята сразу после первого гудка. Очевидно, он волновался не меньше меня в ожидании нашего разговора.

--Алло. У телефона Мочалов.

--Добрый день, Сергей Васильевич. Вас беспокоит Файнберг Илья из Израиля. Вы получили моё письмо?

--Получил,--без особой удовольствия в голосе ответил он. - А откуда у Вас эти «липовые» документы?

--А Вы знаете про такую организацию—Моссад? - решил блефовать я,--Да и документы отнюдь не «липовые». Внимательно посмотрите на печати, подписи лиц под этими документами, и Вы убедитесь в их подлинности. Любая экспертиза подтвердит это. А что касается показаний Марголина,  то этот человек проживает сейчас  в Израиле и может их подтвердить лично.

--А что Вы от меня  хотите?

--Более чем год тому назад я выслал вызов моей родной сестре Никольской Софье Наумовне с тем, чтобы она приехала на постоянное место жительства в государство Израиль. Это, обычное в цивилизованных странах, действие—объединение семьи. Все остальные, необходимые при этом, документы также прилагались. Она пенсионерка, никакими секретными сведениями не располагает, так как работала обычным учителем в обычной школе. Казалось бы, нет никаких оснований ей отказывать в выезде из СССР. Однако ей отказали. И насколько мне стало известно, отказ инициирован именно Вами. Поэтому я и обращаюсь именно к Вам с просьбой дать ей необходимое разрешение. Взамен я обязуюсь, что присланная мною статья нигде не будет опубликована.

--И Вы можете дать мне какие-то гарантии?

--Я не знаю, какие я мог бы дать Вам гарантии, кроме моего честного слова. Но вот честное слово моё  я даю. Может быть, Вы знаете ещё что-то, что для Вас было бы большей гарантией, чем просто честное слово человека? Я готов Вас выслушать.

Мочалов задумался. Он, видимо, не был готов к такому обороту нашего разговора. И, наконец, после продолжительной паузы, сказал.

--А Вы можете мне гарантировать, что даже без вашей инициативы, работники Моссада сами не поднимут эти документы.

-- Конечно, не могу. Но дело в том, что все эти материалы получены мной неофициально. Они хранятся там уже много лет и будут храниться ещё очень долго. Для Моссада это слишком незначительные факты. И моё обращение к Моссаду только сможет инициировать их внимание к этим документам, что для Вас, я думаю, нежелательно. Кроме того, показаний профессора Марголина в Моссаде нет. Их я получил сам. Просто так случилось, что я работаю вместе с профессором, и для меня все эти данные оказались очень кстати

Мочалов снова замолчал. Я ждал, что он ещё придумает, и, наконец, я снова услышал его голос.

--Хорошо. Тогда пришлите мне опровержение всех фактов, изложенных в статье и документах за Вашей личной подписью и подписью Марголина, заверенное официально нотариальной печатью.

Мне стало ясно, что Мочалов понял, что он проиграл, что нет у него вариантов в этой игре, и ему нужно хоть что-то получить, пусть не имеющее цены в существующем раскладе, но всё же, хоть что-то, что может стать «отмазкой» при внутреннем разбирательстве, если такое произойдёт.

--Хорошо. Но после получения такого опровержения, вы сразу же даёте моей сестре разрешение на выезд. И при этом с ней не должно произойти никаких случайностей. И  только после того, как я лично увижу свою сестру живой и здоровой, я уничтожу все имеющиеся у меня документы и саму статью. Вы согласны на такой вариант?

Молчание Мочалова длилось довольно долго. Я уже подумал, что его нет на связи. Но, наконец, я услышал его.

--Согласен. Но я могу обеспечить её безопасность только  до самолёта «Москва-Вена». Дальнейшее от меня не зависит. Вы понимаете?

--Хорошо. В Вене я её встречу. Но Вы заранее сообщите мне дату и номер рейса телеграммой или по телефону, - и я дал ему свой адрес и номер своего телефона. На этом наш разговор закончился.

Я положил трубку. От напряжения, в котором я находился в течение всего этого разговора, у меня взмокла рубашка, по лицу катился пот. Подошла Мирьям.

--С кем ты разговаривал? Смотри, ты весь мокрый.—Она подала мне полотенце. Мирьям плохо знала русский язык и, конечно, мало поняла из того, о чём был разговор. Я обнял её, посадил к себе на колени и сказал.

--Знаешь, я думаю, что  мне скоро придётся лететь в Вену и встречать очень близкого мне человека.

--Соню?

--Да, дорогая Мири, Соню. Мне уже не верится, что это может произойти.

Мирьям обхватила меня за шею, и мы долго так просидели, обнявшись. А потом она пошла в садик за Ликой, а я сидел и думал,  правильно ли я провёл этот  нелёгкий разговор. Как может воспользоваться Мочалов моим импровизированным обещанием послать ему  опровержение относительно всего, о чём говорится в статье и в сопровождающих её документах? Как это может отразиться на Соне и на её возможности покинуть СССР? Но как я ни прикидывал, ничего  опасного  не нашёл. И это как-то успокоило меня. Да, я растревожил бандитское логово, но, как мне казалось, у него, у Мочалова, не оставалось другого выхода, как пойти на уступки, выполнить мои требования. Но полной гарантии у меня не было, и я решил пока ничего не сообщать Соне.

 

Читать дальше