Соня. Начало.

 

 

Наступило лето. В прежние годы во время летних каникул я готовила материал на следующий учебный год, занималась с отстающими учениками русским языком. А сейчас я оказалась не у дел. Не приглашать же моих, теперь уже бывших, учащихся к себе в свою загаженную квартиру. И поэтому, чтобы как-то заполнить свой день, я погрузилась в чтение книг из моей библиотеки. Частенько заходил ко мне  Семён, иногда приходили бывшие выпускники. А на свой день рождения я уехала в Ленинград, к Инке Бочковой. Теперь она была уже не Бочкова, а Ильина. У них своя двухкомнатная квартира на Лесном проспекте. Её муж, Павел, работает на кафедре физической электроники в политехническом институте, имеет кандидатскую степень. Сама Инка работает в школе. Её старший сын, закончил институт и по распределению уехал работать в  г. Обнинск под Москвой. Младшая дочь заканчивает Ленинградский пединститут, вышла замуж и живёт с мужем. Побывали мы и у родителей Инки. Они давно уже на пенсии.  Сильно постарели, но держатся ещё «молодцом». Вадим Петрович мастерит различные поделки, которыми украшает свою квартиру. С Инкой мы всё её свободное время использовали для посещения различных музеев, благо их в Ленинграде великое множество.

Но всё имеет свой конец. И вот, я снова в своей неприветливой квартире. Говорят, что в гостях хорошо, но дома лучше. Но у меня не тот случай. Я как будто погрузилась в какую-то густую пустоту, в которой трудно дышать и двигаться, и из которой нет выхода. Я не видела для себя будущего. Иногда в эту вязкую среду проникает Семён. Он приносит мою почту, какие-то продукты, вино. Мы выпиваем, закусываем, о чём-то говорим, но всё это происходит где-то на периферии моего сознания. Семён пытался растормошить меня, приглашал в кино, театр, просто погулять. Но и это не могло ослабить то состояние ступора, в котором я находилась. И вот, однажды он принёс письмо, вынув его из моего почтового ящика, от Саши Шабанова. И я как будто очнулась от долгого летаргического сна. У меня где-то внутри возник маленький лучик надежды. Я так разволновалась, что у меня тряслись руки. Торопливо вскрыла конверт. Вынула несколько листков, но на их чтение не осталось сил. Я отдала их Семёну, и он стал читать вслух.

«Дорогая Софья Наумовна, здравствуйте!

Я представляю, с каким нетерпением Вы ждали этого письма. Поэтому сразу сообщаю, что наше предприятие, за успех которого мы поднимали бокалы тогда, у Вас дома, действительно, может закончиться нашей победой. Мне удалось найти ту женщину, которая в своё время написала письмо в комиссию по реабилитации об обстоятельствах ареста её отца, полковника Красной Армии Фирсова Александра Егоровича. Саму эту женщину зовут Светлана Александровна Лонгина. А тогда она была Фирсова.

Это было в 1937 году. Светлана окончила школу, и на выпускном вечере за ней стал ухаживать Сергей Мочалов. Он тоже окончил школу, но учился в параллельном классе. Он ей нравился, и его ухаживания были ей приятны. За праздничным столом они, конечно, выпивали, а потом он предложил ей пройти с ним в спортивный зал, где он якобы хочет продемонстрировать ей некоторые упражнения на гимнастических снарядах. В зале он стал обнимать её, целовать, а затем вдруг стал расстёгивать её платье. Она сопротивлялась, старалась вырваться, но тут в зал вошёл его дружок, Владимир Терёхин. Они вдвоём силой раздели её, порвав при этом её платье. Терёхин держал её, закрывая ей рот, чтобы она не могла кричать, а Мочалов насиловал. А затем они поменялись ролями. Но в этот момент в зал вошёл физрук школы, и с ним было несколько учеников. Дружки были застигнуты прямо во время совершения преступления. А затем был суд, на который приехал и отец Светланы. Дело рассматривалось в Октябрьском районном суде. Но неожиданно отца арестовали. Суд прервался, хотя оставалось только назначить срок наказания. А семью Светланы выслали из Москвы в Казахстан.

В прокуратуре Октябрьского района Москвы сейчас работает мой давний друг. Я попросил его поднять материалы этого старого дела. Ему это удалось. И вот, в этом письме я посылаю копии показаний потерпевшей, свидетелей и признания самих подозреваемых, требование  прокурора по сроку наказания, а также странное решение суда: «Дело прекратить в связи неявкой на суд потерпевшей стороны». Думаю, что это результат усилий отца Мочалова, который в то время был серьёзной фигурой в Комитете Госбезопасности СССР.

Софья Наумовна, эти документы серьёзная улика против Вашего мучителя, но ими ещё надо правильно распорядиться. С тех пор прошло около сорока лет, а это значит, что истёк срок давности. Поэтому не торопитесь использовать их. Я тут посоветуюсь кое с кем и, как только смогу приехать в С-ск, мы и решим, что делать дальше. А документы пока спрячьте понадежней

Вот пока и всё. Желаю Вам хорошего здоровья и ещё раз удачи в нашем предприятии. До встречи.

Саша Шабанов».

А дальше он сообщал свой адрес в Москве и  домашний телефон.

Мы долго молчали, обдумывая то, что узнали из письма. Первым заговорил Семён.

--Давай, я с этими документами пойду к Мочалову и потребую в обмен разрешение на выезд.

--А если он заберёт у тебя их, а потом ничего не сделает?

--А я их не отдам ему, пока он не выполнит того, что я потребую.

--Сёма, Сёма, наивный ты человек. Вспомни тот случай в парке. Да он просто отнимет их у тебя, а тебе ещё пришьёт какое-нибудь дело, вроде того, как тогда, помнишь: «нарушил общественный порядок». Нет, Сёма, будем ждать Сашу.

Прошло ещё какое-то время, и Семён пришёл ко мне возбуждённый и, чуть не с порога, заявил.

--Соня, у меня сегодня состоялся разговор с Мочаловым.

--Как состоялся? Ты, что, был у него?

--Нет. У нас в школе произошло ЧП. Арестовали Коханкова Валентина Ивановича не то за попытку изнасилования, не то за растление несовершеннолетних.

Я знала, что у нашего преподавателя физики была нездоровая наклонность к девочкам, особенно возраста начала их полового созревания, то есть ученицам 7-х, 8-х классов. Он старался по возможности притрагиваться к их рукам, плечам, спине. Был, например, случай, когда он вызвал к доске ученика, сидевшего за  последней партой, сам уселся на его место, и пока тот отвечал у доски, Валентин Иванович, стал гладить спину впереди сидящей девочки, а потом со спины стал расстёгивать пуговки на её кофточке. Девочка растерялась, замерла, но молчала. Боялась промолвить слово. Всё-таки учитель! А потом в школу пришли родители девочки. Был скандал. Но уволить его из школы не удалось. Он был членом партии, да и, очевидно, где-то у него была довольно сильная «рука». Вот и в этот раз, как рассказал Семён, после своего урока он попросил одну из девочек помочь ему отнести в физический кабинет наглядные пособия. Когда они зашли в кабинет, он закрыл дверь на замок и не выпускал девочку, вёл с ней не совсем приличные разговоры, трогал, гладил её, но ничего серьёзного не происходило. И только, когда в школу прибежала мать девочки, оповещённая подругой дочери, и стала стучать в дверь кабинета, он отпустил её. Но на этот раз Валентин Иванович сделал промашку. Девочка оказалась дочерью довольно серьёзного чиновника из партийной верхушки.

После всего случившегося в школе было проведено открытое партийное собрание с участием представителей от райкома партии, а также от органов правопорядка. И, именно, Управление внутренних дел представлял на собрании Мочалов Сергей Васильевич. С осуждением поведения Коханкова выступали директор  школы и некоторые из учителей. А затем слово взял Мочалов. Начал он с обвинения администрации и учителей школы в том, что они, зная о таких наклонностях их коллеги, своевременно не сообщили в соответствующие инстанции. Затем он заявил, что таким «растленным типам» не место в советской школе. Хорошо ещё, что не дошло до изнасилования. Представляете, какая  травма была бы нанесена человеку, только вступающему в жизнь. Обещал, что  Коханков будет наказан со всей строгостью закона.

После собрания, когда все стали расходиться, Семён подошёл к Мочалову и сказал, что хотел бы задать ему один вопрос. Они отошли к окну. И вдруг его сердце сжалось, как будто кто-то сдавил его железными клещами. Семёна вновь охватило то давнее и почти забытое чувство отчаяния и беспомощности перед людьми в милицейской форме, которое он испытал тогда в парке. Он посмотрел на Мочалова, но его глаза выражали только внимание. И тогда он осевшим голосом спросил.

--Сергей Васильевич, а Вы не помните девушку по имени Светлана Фирсова?

На лице Мочалова не дрогнул ни один мускул. Он, видимо, действительно забыл ту давнюю историю и никак не ожидал, что она вдруг всплывёт сейчас и здесь.

--Нет, не помню. А кто она такая?

--Конечно, не помните. Ведь для Вас это был всего лишь эпизод, да и с тех пор прошло уже около сорока лет.

И тут он увидел, как напряглось лицо Мочалова, захолодели глаза и впились острыми ледяными пиками в Семёна.

--Не знаю я никакой Фирсовой. А что, это Ваша знакомая?

--Нет, не знакомая. Просто я знаю о её судьбе. Но если Вы не помните, то уж простите меня за любопытство. До свидания.

И он ушёл. А, обернувшись в дверях,  увидел, что Мочалов по-прежнему стоит у окна и провожает его тяжёлым, недобрым взглядом...

--Семён, Семён, зачем ты это сделал? Ведь этим ты ничего не добился. А, может быть, даже насторожил его.

--Ну не мог я слышать, когда насильник учит нас, как нам надо бороться с насилием. Это высшая степень ханжества. Мне очень хотелось нарушить его самодовольную уверенность, посеять в ней хоть чуточку страха.

--Не знаю, Сёма, как мне реагировать на всё это. Но я боюсь, что ты растревожил осиное гнездо.

--Не бойся, Соня. Ему нечего мне предъявить. Главное, это то, что у нас есть обличающие документы. Это наше оружие. Пускай он боится.

Когда Семён ушёл, я долго не могла успокоиться. Во мне поселилось неясное тревожное чувство, чувство подстерегающей нас беды. От таких как Мочалов, можно было ждать чего угодно.

Прошло несколько дней, Семён не появлялся у меня. Я уже начала беспокоиться. Но однажды он пришёл поздно вечером, когда я уже улеглась в постель. Он сказал мне, что за ним следят.

--Как ты догадался?

--Я стал постоянно в разных местах встречать одного и того же человека. Это насторожило меня, и я заметил, что он всё время сопровождает меня, и даже тогда, когда я возвращаюсь домой. И только, убедившись, что я укладываюсь спать, он уходит. Это я видел, когда, потушив вечером свет в своей комнате,  посмотрел в окно. Я побоялся навести его на тебя и поэтому не приходил. А сейчас я пришёл, чтобы предупредить тебя об этом. Конечно, я совершил глупость, но тогда, на собрании, слушая нравоучительные речи этого подлеца в мундире, я весь был охвачен негодованием, которое требовало какого-то выхода. Ты прости меня. Но какое-то время нам не следует встречаться.

Я не стала упрекать его за тот необдуманный поступок, но поняла, что моя тревога была не напрасной. Когда он ушёл, я решила, что завтра же свяжусь с Сашей Шабановым и посоветуюсь, как мне быть. Больше мне обратиться было не к кому.

Назавтра, когда на переговорном пункте меня соединили с Москвой, я вдруг растерялась. О чём я должна говорить с Сашей? О моих подозрениях, о моих страхах. Но услышав встревоженный голос Саши, я, как на духу, рассказала ему всё, что случилось, и о своих опасениях. Он внимательно слушал меня, а когда я всё выложила ему, он какое-то время молчал. Мне даже показалось, что он отключился, и я спросила его об этом. Но он был на линии.

--Нет, нет, я слышу Вас.  Софья Наумовна, а Мочалов может знать о вашей  связи с Семёном Григорьевичем?

--Думаю, что нет.

--Хотя это не важно. Если он взял под наблюдение Семёна Григорьевича, то он будет знать все его связи. Софья Наумовна, Вам нельзя хранить те документы, которые я прислал, у себя дома. Их надо передать кому-нибудь, на кого Вы надеетесь. Пускай они пока, до моего приезда, хранятся там. Зря я выслал их Вам. Но я хотел Вас порадовать.

--Саша, но у меня сейчас нет таких надёжных людей.

--Ну, хотя бы Грише Найману.

--Я бы не хотела загружать его своими проблемами. А если я отошлю их своему брату, в Израиль?

--Это тоже вариант и, пожалуй, очень не плохой. Пусть они находятся там. Это совпадает с тем планом, который, как мне кажется, сможет сработать. А я постараюсь приготовить на всякий случай ещё один экземпляр. И ещё, Софья Наумовна, временно Вам не стоит встречаться с Семёном Григорьевичем. А письмо с документами отправьте брату, но, как бы,  не от своего имени. А когда Вам станет известно, что письмо дошло до адресата, снова свяжитесь со мной. Вы поняли всё?

--Да, Саша. Спасибо тебе!

И тут закончилось заказанное мной время переговоров. Разговор оборвался, а я продолжала прижимать к уху онемевшую трубку, пока не раздался в ней дребезжащий зуммер отбоя...

Я всё сделала так, как велел мне мой бывший, мой самый  безграмотный ученик, Саша Шабанов, а теперь единственная спасительная ниточка, единственная моя надежда, надежда на то, что он что-то придумает такое, что вытащит меня из омута безысходности, в котором я оказалась. Я не знала, что задумал Саша, но полностью доверилась ему. Я поверила ему, как веруют в Бога религиозные люди, не задавая вопросов и не рассуждая. Я надеялась на чудо.

Но меня ждал ещё один удар. Однажды в магазине, куда я пошла за продуктами, я встретила преподавательницу химии нашей школы, Таисию Михайловну. Она обрадовалась нашей встрече, стала расспрашивать, как мне живётся на пенсии. А потом вдруг посерьёзнела и спросила.

--Софья Наумовна, а Вы в курсе, что случилось с Семёном Григорьевичем?

У меня помутилось в голове, что ещё преподнесла мне судьба.

--Что  случилось? - чуть не шёпотом произнесла я, прислоняясь к стене. Ноги меня не держали. Увидев моё состояние, Таисия Михайловна подхватила меня, вывела из магазина, довела до соседнего скверика и усадила на скамейку. Вынула из сумки бутылку с минеральной водой, смочила свой носовой платок и приложила его к моему лицу. Так мы, молча, просидели несколько минут, пока я не пришла в себя. Наконец, я подняла глаза. Я ожидала самого худшего.

--Софья Наумовна, я знаю, вы были очень дружны. Но что тут поделаешь. Видимо, это судьба.

--Так что с ним произошло?

--Его сбила машина. А когда «Скорая» привезла его в больницу, он уже был мёртв.

--А водитель машины задержан?

--Насколько я знаю, пока нет. Говорят, что на машине был фальшивый номер.

Вернувшись домой, я не находила себе места. Бедный Сёма, мой самый близкий и верный друг, зачем ты потревожил зверя? Его нельзя трогать, ему даже нельзя смотреть в глаза. Он не переносит этого. Это приводит его в ярость. А ты, такой несмелый в обычных ситуациях, такой деликатный в отношении к другим людям, вдруг сделал дерзкий вызов чудовищу. Я знаю, что подвигло тебя к этому. Любовь. Всю жизнь ты тайно  и бескорыстно любил меня. Ты даже не женился и всю свою жизнь прожил бобылём, неизвестно на что надеясь. Как жаль, что я не могла ответить тебе тем же. Прости меня, Сёма, мой преданный друг! Прости за всё!

Прошло больше месяца с того дня, как я выслала в Израиль документы, которые прислал мне Саша, но ответного письма всё не было. Я уже стала бояться, что они где-то затерялись. Но однажды в почтовом ящике, который теперь  проверяла ежедневно, я обнаружила приглашение  на разговор с Израилем. В указанный в приглашении день я сидела в зале переговорного пункта и с замиранием сердца ожидала вызова. Наконец, он последовал. Я прошла в кабину для переговоров и подняла трубку. В ней послышался какой-то треск, и сквозь него прорывался голос Ильюши.

--Соня, ты меня слышишь?

--Да, но очень плохо. - И тут треск прекратился, и я услышала его так отчётливо, как будто он был где-то рядом. И даже не верилось, что он находится за тысячи километров от меня.

--Вот теперь хорошо. Ильюша, ты получил моё письмо?

--Да, получил. И письмо, и документы. Из твоего письма я понял всё. Мне понятно, в каком ты сейчас состоянии. Но ты не переживай, я надеюсь, что мне удастся тоже что-то сделать, чтобы решить эту проблему. Но для этого мне нужны фамилия и  телефон твоего ученика. Он у тебя с собой?

--Я его и так помню.

--Тогда говори, я запишу.

Я продиктовала ему номер телефона Саши.

--Соня, я сейчас же позвоню Саше, а потом вновь свяжусь с тобой, может быть мне нужно будет о чём-то тебе рассказать или что-нибудь у тебя уточнить. Поэтому часа через два будь на этом переговорном пункте.

Ровно через два часа меня вновь пригласили в переговорную кабинку.

--Соня, это снова я. Мне удалось поговорить с Сашей. Как хорошо, что у тебя есть такие умные и верные ученики. Теперь мы будем действовать вместе, с тем, чтобы вызволить тебя.  Но мне ещё нужны некоторые сведения: название организации, где  работает Мочалов, и её адрес, его должность и звание, а также номер его служебного телефона. Эти данные у тебя с собой?

Да, они у меня всегда «с собой». Я их запомнила на всю свою оставшуюся жизнь. Они отпечатались у меня в памяти большими чёрными буквами, символами беды и страдания. Я всё продиктовала Ильюше.

--Ну, вот и молодец. А теперь перестань переживать. Наберись терпения и жди. Я очень надеюсь, что то, что задумал Саша, у нас  получится, и я смогу, наконец, увидеть и обнять тебя уже у нас, в Израиле. Большой тебе привет от Мирьям, Нахума и Лики. Лика, это твоя маленькая племянница. Ей уже пять лет. Вот приедешь, будешь учить её русскому языку.

Вынужденное безделье и ожидание, особенно неопределённое, с непредсказуемым результатом, это два состояния, которые я переношу с большим трудом и тягостным чувством. Но у меня не было выбора. Я бродила по улицам моего родного города, с которым связала меня жизнь, и в котором мне пришлось пройти и через непередаваемое счастье любви, радость настоящей дружбы, а также через горечь предательства и отчаяния беды. Но как я любила его, этот город! Любила его просторные зелёные скверы, его неухоженные памятники старины,  знакомые до мелочей улицы его центральной части и похожие на деревню окраинные районы, где бесцельно слоняются по искривлённым улочкам бродячие собаки, кудахчут по дворам куры, блеют козы и настойчиво завывают мартовские коты. Где от дома к дому перебегают босые дети, и слышен треск древесных чурок, раскалывающихся под топором хозяина, и звук льющейся из ведра воды. Прости меня, мой родной Город, за то, что я предаю свою любовь к тебе, пытаясь всеми силами покинуть тебя, покинуть навсегда.

. Мне не хотелось возвращаться к себе, в свою загаженную, заставленную всякой рухлядью, квартиру, в общество своих соседей-нелюдей, совсем потерявших свой человеческий облик и сохранивших только  злобу и ненависть друг к другу.

 

Читать дальше