Сергей Мочалов.

 

 

Проснулся я и долго неподвижно лежал, не в состоянии открыть глаза. Нестерпимо болела голова, как будто она представляла собой взведённую, готовую к взрыву, мину, и стоит только пошевелить ею,  она взорвётся. Так, не  открывая глаз  и не шевелясь, я старался  вспомнить, что было вчера.  Постепенно стали  всплывать  какие-то лица, какие-то детали, и, наконец, я вспомнил. Вспомнил, что вчера была суббота, была обкомовская база отдыха,  очередное «совещание» высших областных руководителей с отчётами, речами, а затем тостами, с обильным возлиянием и общей баней, общей с женской  половиной партийных деятельниц, да и не только партийных. Отбор последних   проводился специальными людьми из органов по их внешности, податливости характера и умению держать язык за зубами. При этом у них отбиралась подписка о неразглашении. Баня была довольно просторной, с парилкой и предбанником в виде банкетного зала. Пар в парной был особый, отдавал запахами мяты и хлебного пива. Аккуратно изготовленные берёзовые венички, специальные шапочки разного размера на голову и рукавички. После парной, холодный душ. А в предбаннике нас ожидал накрытый стол с «Посольской», чешским пивом, солёной сушёной рыбкой и раками. Управлением и организацией  всей этой красоты занимался Степан Макаров, бывший капитан конвойных войск, а ныне заслуженный пенсионер правоохранительных органов, коренастый, жилистый, с широкими, как у монгола, скулами и цепким взглядом узких  глаз и совсем лысой, как глобус, головой. У него был штат из двух прислужников, молодых, суетливых, с елейной улыбкой, как будто навечно приклеенной к их лицам, одетых как официанты в каком-нибудь дорогом ресторане. Они постоянно присутствовали рядом с гостями, мгновенно унося освободившиеся тарелки и бутылки, заменяя их новыми, наполненными. После такого пиршества полагался  краткий отдых в отдельных домиках.. А к утру нас должны были развезти по домам почти совсем трезвые  молодые парни из числа подающих  надежды комсомольских активистов, но этого я уже не помню...

Мне не давала покоя сильная головная боль, но сквозь неё пробивалось и какое-то приятное воспоминание. И вдруг я вспомнил. Да, я вспомнил, кто на этот раз «скрасил» мой отдых в домике. Это была недавно назначенная инструктором обкома комсомола Ольга Васильевна Пузанова, бабёнка лет 26-ти. Весь вечер мне не давали покоя её упругая грудь, немного полноватые руки, пухлые губы и тщательно скрываемое смущение её серых глаз. За столом мы сидели напротив друг друга, а в бане я оказался рядом с ней. Она была в узеньких трусиках и беленьком бюстгальтере, в отличие от некоторых, которые не очень стеснялись своей наготы, такая аппетитная, такая желанная, и я решил, что сегодня она будет моей. Мы разговорились. Я предложил ей пойти вместе со мной в парную. Она пошла, но с явной неохотой. За столом в предбаннике мы уже сидели рядом. Я рассказывал ей разные истории, анекдоты, она смеялась. Я предлагал тосты, и мы выпивали. Она совсем по чуть чуть, но я не настаивал, я видел, что и этого будет для неё достаточно. Когда же подошло время отдыха, я выбрал домик с двумя комнатами и предложил ей пойти вместе со мной. Она отказывалась. Но я объяснил ей, что спать мы будем в разных комнатах, и что в каждой комнате есть ключи, и если она так уж боится меня, то сможет закрыться у себя в комнате. Всё же мне удалось уговорить её. Ключей в комнатах не оказалось, но я успокоил её и предложил  идти спать в одну из комнат, а сам ушёл в другую. Когда я понял, что она улеглась, я зашёл к ней и присел на краешек кровати. Меня встретил испуганный взгляд её серых глаз. Я стал гладить её волосы, а она просила меня: «Не надо, прошу Вас. Меня дома ждёт муж и дочка». Но я ласкал её, прижимал к себе и незаметно раздевал. Она пыталась сопротивляться, просила, плакала.  А её сопротивление ещё больше распаляло меня. И моя настойчивость делала своё дело, а её принадлежность к привилегированному кругу обязывали не поднимать скандала, и она сдалась...

И почудилось мне, что я ещё там, в домике, и что Оля рядом. Я протянул руку, но никого рядом не было. Открыв глаза,  обнаружил, что я дома,  в своей «обязательной»  супружеской кровати из румынского гарнитура. В окно через не совсем плотно занавешенные шторы пробивались яркие полосы солнечного света. Я посмотрел на часы. Было без четверти одиннадцать. Судя по тишине в квартире, Валентины дома не было. Валентина—это моя супружница, моя вынужденная спутница жизни. Когда-то давно, я уже не помню, сколько лет назад, ещё там в Москве, во время гулянки по случаю дня  её рождения, заделал я ей ребёночка, дочку Светку. Хотя, почему не помню? Светке уже 19 лет. Очень уж заманчиво было оттрахать саму именинницу. Да и больно уж аппетитная она тогда была, молоденькая, с приятным личиком и соблазнительной попкой. Но не всегда внешние формы совпадают с внутренним содержанием, как это выяснилось позже. Не собирался я жениться на ней, но она оказалась дочкой секретаря одного из московских райкомов  партии. И это всё решило. Уже давно скончался её папаня от тяжких партийных забот и перепоя, а я вынужден тянуть ярмо совместного проживания и даже спать на общей нашей двуспальной румынской кровати. Соблюдать видимость нормального семейного благополучия. А ну, как иногда бывающие у нас гости захотят заглянуть в нашу спальню. Партия строго следила за моральным обликом своих членов. Вот и приходится спать в одной постели, разделённой невидимой перегородкой взаимного отчуждения. Хотя иногда, когда долго не удавалось иметь дело с женскими прелестями на стороне а также в состоянии приличного подпития, я пересекал эту черту. И надо сказать, что Валентина не очень уж противилась этому, хотя и делала вид, что я ей противен, и вообще, что я блядун, и что она ненавидит меня. Но я  знал толк  и имел богатый опыт в постельных играх. Не было ещё бабы, которая бы мне понравилась и которая не побывала бы в моей постели на моей «конспиративной» квартире. Однокомнатную квартиру мне  давно, ещё до войны, выделило областное управление КГБ, для секретных встреч с моими «агентами». Квартира числилась на мне, сохранилась во время войны, и даже в то время, когда меня не было в городе. А когда я работал  довольно продолжительное время, с 1941 по 1956 годы, в Москве, я всё же иногда  приезжал в город, жил какое-то время в этой квартире, чтобы обозначить своё присутствие в ней. В Москву меня отозвали перед самой войной, не обошлось здесь без стараний моего дорогого папани, всё же родная кровь. Тогда я, еще молодой лейтенант, там, в Москве, выполнял сначала мелкие поручения, вроде арестов  и обыска  в квартирах подозреваемых в шпионаже и подрывной деятельности лиц, особенно представителей немецкой и еврейской национальности. Эта работа была не сложной, так как никто даже не пытался оказывать нам какого-то сопротивления. А уже сразу после войны работы  да и звёздочек на погонах поприбавилось.  Я стал присутствовать при допросах арестованных  и даже сам проводил допросы некоторых из них. С одной стороны эта новая для меня работа была и проста и сложна. Перед следователем стояла определённая задача, добиться признания арестованного, любыми возможными, ничем не ограниченными, средствами, исключая только смерть допрашиваемого без признания им своей вины. Этого было достаточно для вынесения обвинительного заключения. Ведь по теории Андрея Януарьевича Вышинского, тогдашнего Генерального прокурора СССР, признание подозреваемого—«царица доказательства». Совсем не обязательны были вещественные улики или показания свидетелей. Признался, поставил свою подпись под протоколом допроса—всё, ты из подозреваемого превращаешься в обвиняемого. И на этом наша работа считалась законченной. Но именно добиться признания своей вины от обвиняемого иногда бывало очень трудно. Припомнился мне один такой случай. Дело было в конце 1952 года. Как раз тогда раскручивалось «дело врачей». К нам, в следственный изолятор привезли хирурга одной из районных больниц Москвы, Марголина Якова Соломоновича. Он совсем не был похож на еврея. Типичный мужик из средней полосы России. Коренастый, плечистый, с огромными ручищами рабочего человека и суровым взглядом светло-карих глаз из-под густых тёмных бровей.  Не понятно было, как он этими руками мог держать мелкий медицинский инструмент и выполнять тонкие хирургические манипуляции во время своих операций. Но в то же время у него была репутация хирурга от бога. Многим, в том числе из довольно высокопоставленных лиц, он сохранил здоровье, а иногда и жизнь. Очередь записавшихся к нему на приём была огромной. А теперь он сидел напротив меня на привинченном к полу железном стуле, опустив голову и упираясь взглядом в пол. Распухшие губы, заплывший правый глаз, покалеченные пальцы левой руки, результат его нежелания сотрудничать со следствием.  А за спиной у него уже на изготовке, с резиновой дубинкой в руках, стоял Пашка Ищук, пропойца и костолом, приданный мне для более убедительного проведения следствия. Он был верным защитником советской власти с незатуманенными мыслью мозгами и безупречными анкетными данными. Рабоче-крестьянское происхождение, образование—низшее, членство в партии с 1937 года. Привел ко мне этого «помощничка» сам начальник Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, полковник Михаил Дмитриевич Рюмин.

--Нужно как можно скорей расколоть этого Соломоныча. А Паша умеет это делать. Даю вам неделю сроку. Ежедневно будешь докладывать лично мне о ходе  расследования. Тебе всё ясно?

--Так точно, товарищ полковник! - Откозырял я.

А сейчас я смотрел на этого упрямого еврея и думал, чем его можно заставить признать, что существует еврейский заговор.

--Яков Соломонович, а Вы знакомы с Михаилом Борисовичем Мушанским?

Он приподнял на меня глаза, помолчал, а потом с трудом, через разбитые губы, проговорил:

--Я делал ему резекцию желудка, и надо сказать, успешно. А что он тоже «враг народа»?  Ведь это знаменитый писатель, лауреат Сталинской премии. По его сценариям поставлен ряд популярных фильмов о войне.

--Да. Но всё это было маскировкой, за которой скрывалась его вражеская сущность. И, надо сказать, что он уже во всём сознался и раскаялся и тем самым облегчил свою участь и участь своей семьи. Так вот, в своих показаниях он назвал Вас, как одного из сообщников в большом сионистском заговоре. Не стоит ли и Вам последовать его примеру и во всём признаться.

--Всё это чушь собачья. А если Мушанский дал такие показания, то либо он  провокатор, либо Вы врёте.

Тут выскочил Пашка: «Ах ты жид порхатый! Мы врём?». И он замахнулся своей палкой. Но тут произошло совсем неожиданное. Марголин повернулся к нему всем телом и нанёс удар своим кулачищем такой силы, что Пашка отлетел к противоположной стене и растянулся на полу. Всё его лицо было залито кровью.  Я нажал сигнальную кнопку, и в комнату вбежали два конвоира, сопровождавшие Марголина на допрос. Они навалились на него, сбили с ног, заломили руки за спину, нацепили наручники и стали избивать  уже лежащего по животу, по голове. Я молча наблюдал, а затем приказал:--«Прекратить!». Мне он ещё нужен живой, мне нужна его подпись под признанием.

--Отведите в камеру.

Судя по всему, Марголин был без сознания. Конвоиры подхватили его с двух сторон и поволокли из комнаты. Потом я узнал, что его поместили в тюремную больницу. У него было сотрясение мозга. Поэтому на какое-то время его допросы пришлось приостановить, а я занялся другими подследственными. Но тут пришла неожиданная новость. Сняли Рюмина, и вместе с ним исчез и Пашка Ищук. Место Рюмина долгое время было вакантным, и никто не интересовался, как у меня идут дела с признанием Марголина. После того, как он после больницы снова оказался в камере, я несколько раз вызывал его на допрос, но ничего не смог добиться. Он был в каком-то заторможенном состоянии, не понимал, о чём его спрашивают, и лишь однажды он вдруг спросил: --«А где этот мордоворот с дубинкой?», и мне показалось, что на лице его обычно равнодушно-безразличном вдруг промелькнула усмешка удовлетворения. Я стал понимать, что добиться от него признания ни угрозами, ни хитростью, ни побоями, не удастся, и со страхом ожидал вызова «на ковёр». Но про него как будто забыли. И вдруг как гром среди ясного неба прилетело известие, что скончался Вождь всех народов, организатор всех  дел и свершений в нашей стране, в том числе и наших, пыточных. Всё застыло в нашей конторе, появилось беспокойство, ждали развития событий. И они последовали. Убрали нашего министра Игнатьева Семёна Денисовича, ликвидировали само Министерство госбезопасности. И теперь оно влилось в Министерство внутренних дел в качестве Главного управления. И это новое Министерство возглавил член Президиума ЦК КПСС Берия Л.П.  9-го марта прошли похороны Сталина, и вскоре после этого Берия приступил к обязанностям министра. А уже к концу марта и началу апреля в газете «Правда» появились сообщения о пересмотре так называемого «дела врачей» и освобождении ранее арестованных кремлёвских медиков. И все, кто занимался  этим делом или имел к нему какую-то причастность, ожидали серьёзных последствий. Но всё ограничилось лишь арестом Рюмина и ещё нескольких наиболее активных участников этой акции. А затем началась большая подковёрная борьба в самых высоких кругах нашего государства, в результате которой был арестован и наш новый министр. В июне 1953 года, когда арестовали нашего шефа, Берию Лаврентия Павловича, была большая перетряска наших органов. Более опасных для новой власти представителей этих органов арестовали, некоторых из них расстреляли, в числе которых оказался и мой папаня. Других перевели на другую работу или на «заслуженный» отдых. Я очень боялся, что это как-то отразится и на моей участи, но всё обошлось. Наступило время безделья и ожиданий. Казалось, что про нас забыли.  Но нас нельзя забыть, мы всегда будем нужны государству, мы его костяк и кровеносная система. Нас просто перевели в разряд действующего резерва. Наша профессия и наш опыт бесценны. И когда немного улеглись страсти, бывшие мои товарищи по работе стали понемногу выплывать из забвения, причём с повышением в чинах и должностях. Вот тогда и меня перевели назад, в С-ск, в качестве  заместителя начальника областного управления МВД по режиму с присвоением звания подполковника. Нам была выделена большая трёхкомнатная квартира в «Доме партактива», а та «конспиративная» квартира стала для меня тайным гнездышком для любовных утех и убежищем от уже основательно поднадоевшей Валентины. И через эту квартиру, как через турникет в проходной какого-нибудь учреждения, проходили все, кто удостаивался моего мужского любопытства и внимания. Как говорил мой бывший одноклассник, Вовка Терёхин, а теперь адвокат:--«Всех не перетрахаешь, но к этому надо стремиться.».  Вовку перетянул в С-ск я.  Сначала он работал народным судьёй в одном из районных судов города, а потом, когда он оказался замешанным в коррупционном скандале, . мне удалось замять всё это дело. Но с креслом судьи ему пришлось расстаться и перейти на адвокатскую работу.   Нас связывала старая дружба и общая тайна, появившаяся ещё в последнем классе одной из московских школ, в которой мы учились. После выпускного вечера мы подпоили и оттрахали ученицу смежного 10-го класса прямо там, в школе, в пустом классе. Но нас засекли. Было возбуждено уголовное дело. Девчонка оказалась дочерью одного  высокого военного начальника, служившего на западной границе. Он срочно прилетел в Москву и дал этому делу дополнительный импульс. Дело принимало серьёзный оборот. Были там и свидетельские показания, да и наши признания, так как отрицать очевидное было бессмысленно. Нам грозил большой срок.  В то время мой папаня был полковником НКВД, и его обеспокоила не столько судьба  сына, с которым у него никогда не было особо сердечных отношений,  и которого он считал «слабаком» и «бездельником», сколько то, что всё это дело может сказаться на его, папани, служебной карьере. И как раз в то время, а это был 1937 год,  в недрах этого могущественного ведомства готовилась известная акция по «выявлению» заговора в  верхушке военного руководства Красной армии. А папаня принимал непосредственное участие в этой акции, и ему пришлось основательно подсуетиться, чтобы найти «веские» доказательства причастности отца изнасилованной девчонки к этому заговору. Начальника этого загребли прямо здесь, в Москве, а через некоторое время была выслана из Москвы и вся его семья вместе с оттраханной дочкой. Возбуждённое против нас дело усилиями папани тоже было закрыто, а нас с Вовкой он отправил подальше от Москвы, в училище под Рязанью, где готовили будущих работников правоохранительных органов. Так мы отделались лёгким испугом и возможностью получить очень престижную специальность, которая  многое давала в то непростое время, и главное—это власть над людьми. Власть—это всё: и хорошая жратва, и деньги, и женщины, и возможность жить в своё удовольствие.  Как говорил любитель афоризмов и мой лучший друг, Вовка: «Имея власть, живётся всласть.»  По окончании училища нам присвоили звания лейтенантов. Меня направили в распоряжение С-ского управления НКВД, а Вовку—в Рязанскую областную прокуратуру. Так, с начала 1940 года, я оказался в С-ске...

Ух, как болит голова, и теснит в груди. Срочно нужно выпить. А что есть в этой чуждой, неприветливой ко мне квартире?  С трудом выбрался из-под одеяла, нацепил шлёпанцы и прошёл в кухню. В холодильнике, только жратва, лишь от одного вида которой меня мутит. В буфете две непочатые бутылки импортного сухого вина. Валентина любит сухие вина. Не могла, зараза, приготовить для своего суженого чего-нибудь покрепче. Всё она может. Ведь она директор продовольственного магазина. Но не хочет. Назло! Она всё делает мне назло. Злится, что я всю свою мужскую силу отдаю на стороне, а ей остаются только объедки. А мне она не интересна, не возбуждает. Я люблю девочек помоложе, свежатинку, а она скорей напоминает задубевшую, откормленную кобылу. Только при одном её виде у меня исчезают любые сексуальные желания и способности. Ну что ж, придётся обойтись и сухим. Чем богаты, тем и рады. А богаты мы сегодня французским вином.  J.P. CHENET. BLANC DE BLANCS, производства Гасконии и коробкой шоколадных конфет «Лайма». Пусть будет Гаскония, мне сейчас всё едино. Горит душа. Нашёл штопор, с трудом вытащил длинную пробку и припал к горлышку. Полбутылки влил в себя. Никакого удовольствия от этой французской  гадости. Как будто воды выпил, кислой. Заел конфетой из коробки. Морочат нас французы своим марочным, морочным, пойлом. Посидел неподвижно в кресле и даже придремнул. И вдруг почувствовал, что боль в голове постепенно слабеет, уходит. Оказывается, есть польза от тебя, Гаскония. Спасибо вам, французы. Но всёже наша русская «Пшеничная» куда как полезней для русской души и желудка. Она и веселит и лечит.

Хлопнула входная дверь, а через минуту в комнату ввалилась Валентина—слон с цицками, с рыжими крашеными волосами и ярко-красными губами. Ничего она не умеет делать в меру, ни краситься, ни разговаривать. Вот и сейчас, увидев в руках у меня бутылку и раскрытую коробку конфет, визгливо взвыла:

--Что ж ты, пьянь старая, наделал. Я обещала это вино  и конфеты своей портнихе. А теперь с чем я пойду забирать своё новое платье?

--Вот так всегда. О портнихе ты позаботилась, а о муже законном и о его здоровье у тебя заботы никакой.

--О твоём здоровье пусть заботятся те блядушки, с кем ты ночи проводишь.

Не хотелось мне расширять границы нашего обычно нескончаемого конфликта. Я положил в коробку кусок недоеденной конфеты, заткнул пробкой бутылку, вернул всё это назад, в буфет, и вернулся в спальню. Оделся, взял свою сумку с документами и ключами от машины и вышел на улицу, оставляя за спиной проклятья, произносимые в мой адрес. Голова ещё болела, а июньское солнце слепило, давило на глаза. Нужно было найти приют и покой. К Вовке ехать не хотелось. Его жёнушка Любаня, старшая медсестра 2-й городской больницы, бывшая моя стукачечка и по совместительству ублажительница моих мужских инстинктов, которую я в своё время подкинул своему дружку, вбила себе в голову, что пить посреди дня опасно, так как может привести к алкоголизму, а вечером, перед сном, можно и даже полезно, и посвятившая всю себя соблюдению такого режима . А потому мне там ловить нечего. К Марише, моей преданной отдушине, готовой принять меня в любом виде и в любое время дня и ночи?  Да, там приют мне будет, но вряд ли будет покой. Остаётся моя «явочная» квартирка. Там в холодильнике есть всё, что мне сейчас нужно. Я пошёл во двор, вывел из гаража своего верного железного друга и свидетеля всех моих подвигов, «Жигули»  третьей  модели, и поехал  на улицу Красина, дом 17, квартира 6...

После того, как Брежнев подписал Хельсинское соглашение, согласно которому мы взяли на себя обязательства соблюдать права человека, в стране усилилось диссидентское движение. Всё больше и больше стало поступать заявлений на выезд из Союза, особенно в США и Израиль. Моей задачей, как заместителя начальника областного управления МВД, было  препятствовать этому явлению. Была создана целая группа работников управления, «комиссия по иммиграции», которая специально занималась изучением личных дел подавших заявления на выезд и поиском оснований для отказа. Таким основанием могла быть и работа в секретных учреждениях, и криминальное прошлое лиц, желающих покинуть наш социалистический рай, и целый ряд других причин. Лишь единицам удавалось просочиться через то сито, которое мы установили на пути этого потока. В западной прессе стали выходить статьи, в которых обвиняли Советский Союз в нарушении Хельсинских соглашений. Приводились конкретные факты, в том числе и фамилии лиц, руководивших этой процедурой отказов с характеристикой их прошлых «заслуг» в эпоху Сталинских репрессий. За границей оказались люди, подвергавшиеся этим репрессиям, они то и являлись источником информации для западных СМИ. Под давлением Запада некоторых из моих коллег по работе в МГБ пришлось уволить из органов. Их, конечно, не отдавали под суд за совершённые «преступления», а просто переводили на  другую работу. Да и какие преступления они совершали? Они лишь выполняли волю государства. А если и совершалось преступление, то за это нужно судить в первую очередь государство, а не нас, которые только исполняли приказы высших руководителей этого государства. Но государство не собиралось дать себя осудить, а потому и припрятывало нас, своих верных клевретов. Но всё равно такая процедура была бы для меня очень неприятной.  По моим сведениям некоторым из моих бывших подследственных удалось иммигрировать в США, Израиль и в некоторые из стран Европы, в том числе и хирургу Марголину. Для меня это была бомба замедленного действия. Я просматривал русские переводы таких публикаций, которые регулярно приносил мне мой помощник, как теперь говорят, референт, страшась увидеть там и свою фамилию. Но пока Бог миловал. Однако постоянное ожидание неприятностей сказывалось на моём настроении, где-то там внутри давило, кололо  тревожное чувство. Вот и совсем недавно вынужден был оставить свой пост прокурора бывший мой дружбан по московским делам, бывший следователь московского управления госбезопасности, Васька Титов. Так что настроение было паршивое. А тут ещё Валентина устроила мне очередной скандал за то, что я разбил чашку из чешского сервиза. Мне всё обрыдло в этой квартире, и чешские сервизы, и хрустальные люстры, и ненавистная рожа моей благоверной. Мне нужен был другой коллектив, другая атмосфера. А ещё нужно было срочно выпить. И тогда я позвонил Вовке. Трубку взяла Любаня.

--Сержик, как хорошо, что ты позвонил. Приезжайте к нам. У нас собирается небольшая, но очень интересная компания. Думаю, вам тоже будет интересно.

--А кто будет? Я их знаю?

--Вряд ли.

--А они меня?

--Думаю, что тоже не знают. Сомневаюсь, что они могли как-то проходить по твоему ведомству. Будут несколько актрис  драмтеатра,  журналист-юморист, молодой начинающий поэт, пока печатающийся в нашей местной газете, врач-гинеколог  из нашей больницы с женой. Ну и ещё, моя подружка и коллега по работе, Маринка с мужем. Приезжайте.

--Хорошо. Только не  вздумайте  меня  представлять.  Я, просто старый друг семьи. Я буду один, без Валентины. Ты меня поняла.  Предупреди Вовку.

--Всё поняла. Ждём.

Уже войдя в подъезд Вовкиного дома, я понял, что гульбище в полном разгаре. Дверь открыл хозяин квартиры.

--О! Какие гости сегодня у нас!  Хочу представить. Мой старый и самый верный друг, Сергей. Прошу любить и жаловать.

Большая часть присутствующих ещё сидела за столом, но некоторые уже перекочевали по углам. Вовка стал представлять мне своих гостей, видимо, находящихся уже в хорошем подпитии, а я обратил внимание на актрисульку по имени Илона, сидящую за столом рядом с Любаней, маленькую, пухленькую, с озорными искорками в глазах. Мне принесли стул, и я втиснул его между Любаней и Илоной. Стол был отменный. Тут были и бутерброды с красной и чёрной икрой, и розовый балычок, и селёдка под «шубой», фирменное блюдо Любани, салаты и многое другое. Ублажали взор бутылка коньяка «Арарат» и запотевшая ещё «Пшеничная». От меня потребовали выпить «штрафную». Я  взял наполненный Вовкой до краёв стакан, поднялся и опрокинул его в себя одним махом. Закрыл глаза, остановил дыхание и почувствовал, как тревоги мои и злость на Валентину уходят, притупляются, а  вместе с теплом, разливающимся по всему телу, вновь приходит бодрость и желание жить и действовать. Кто-то одобрительно крякнул, а я опустился на стул, и тогда Любаня  стала подсовывать мне на тарелку бутерброды. - «Давай, закуси. А то, небось голодный?». Я взял бутерброд и заметил, что Илона с интересом посматривает в мою сторону. И тогда я повернулся к ней и предложил выпить на брудершафт за наше знакомство и, вообще, за хорошее настроение. Но тут взял слово журналист. Он  пригласил всех собраться за  столом.

--Я хочу произнести тост, который мне очень нравится, и за который следует нам всем  выпить. Его я слышал от одного грузина, а они знают толк в тостах.

Все собрались за столом, наполнили рюмки и застыли в ожидании.

--Две розы шли к Морю,--начал он. - Идти им пришлось через пустыню. Было жарко, палило солнце, очень хотелось пить. По пути им встретился ручеёк. Они обратились к нему: - «Ручеёк разреши нам напиться твоей водички». Ручей ответил им: - «Отдайте мне по одному вашему лепестку, и тогда я разрешу попить моей водицы». Одна роза отдала один из своих самых завядших лепестков и утолила  жажду. А вторая сказала: - «Нет, я сохраню себя для Моря». И они пошли дальше. По пути им снова встречались ручейки, и история повторялась. Одна роза сбрасывала в ручеёк свой самый завядший лепесток и утоляла жажду, а вторая сберегала себя для Моря. И наконец, они пришли к Морю. И Море приняло ту из роз, которая была свежей, без завядших лепестков, так как всё время поддерживала своё цветущее состояние влагой из ручейков. А вторая, совсем увядшая, так и осталась на берегу... Так вот, я предлагаю выпить сейчас за тех роз, которые умеют вовремя отдавать свои завядшие лепестки!

Все дружно опрокинули свои рюмки, тост всем понравился. Вовка включил магнитофон, и в комнату полилась лёгкая танцевальная музыка. Все вновь разбрелись по разным углам. А за столом врач-гинеколог рассказывал медицинский анекдот.

--В больницу пришла комиссия с проверкой качества обслуживания больных. А в то время проводилась компания по экономии лекарственных средств. Представители комиссии вошли в одну из палат, где находилось трое больных, и обратились к одному из больных: - Какое у Вас заболевание?

--Геморрой.

--Чем Вас лечат?

--Свечой.

--Жалоб нет?

--Нет.

--А предложений?

--Тоже нет.

Тогда комиссия обратилась ко второму больному с теми же вопросами. Выяснилось, что и его лечат всё той же свечой, но у него тоже нет жалоб и предложений. После этого комиссия обратилась к третьему больному.

--А какое заболевание у Вас?

--Ангина.

--А чем Вас лечат?

--Всё той же свечой.

--Жалоб нет?

--Нет.

--А предложений?

--Предложение есть. Мне бы хотелось, чтобы лечение начинали с меня.

Конец анекдота вызвал бурный смех. А я сидел рядом с Илоной и снова предложил ей выпить на брудершафт, но уже за то, чтобы всегда правильно проводилось   лечение, но не только от болезней, но и от невзгод и других человеческих напастей. Она была не возражала, подняла свою рюмку, и мы выпили, глядя друг другу в глаза, и  глаза её улыбались. А в это время в другом конце комнаты новоиспечённый поэт, в обществе актрис и журналиста-юмориста читал стихи. Мы подсели к ним. Илона внимательно слушала. Стихи были  о безумствах любви, о страданиях. Скверные стихи. Меня больше волновали реальные вещи, коленки Илоны, её соблазнительные губы и грудь. Из магнитофона лились звуки танго, и я пригласил Илону на танец. Она уже была в хорошем подпитии, и мне пришлось помочь ей встать со стула. К нам присоединились и другие. Во время танца она сказала слегка заплетающимся языком:

--А мне понравился тост про розы. Красивый тост.

--И поучительный, - добавил я, - он предполагает, что к жизни надо относиться легче, проще, брать от жизни всё, что она предлагает, не зацикливаясь на комплексах и стереотипах. И если на пути встретился ручеёк, а тебе хочется пить, то надо пользоваться моментом.

--Что, и из каждого встречного ручейка пить?

--Почему из каждого. Пить тогда, когда хочется пить. А Вам сейчас хочется?

--Нет, - засмеялась она, - мне хочется выпить хорошего вина.

Мы сели за стол. Я наполнил рюмки. Мы выпили, и я понял, что она уже дошла до необходимой кондиции. И тогда предложил ей выйти прогуляться. Мы вышли во двор дома, и я подвёл её к своей машине, усадил на переднее сидение, а сам сел за руль, взял её за руку, притянул к себе и начал целовать. И она позволяла. Слабо сопротивлялась, когда моя рука оказалась в  разрезе её блузки, а затем и на бедре под юбкой.  И тогда я сказал, - Ну что, поедем пить родниковую воду из ручейка?

--П-поедем! - кивнула она.

И я взял курс на улицу Красина...

Рабочий день начался с короткого совещания у начальника Управления. После совещания я вернулся к себе в кабинет. На столе уже лежала папка «Обзор иностранной прессы». Интересно, что сегодня волнует закордонную публику? Закончив с иностранной прессой, я вызвал Нину Ивановну, мою секретаршу. Она вошла, неся в руках несколько папок.

--Вот здесь несколько документов на утверждение, --сказала она, положив на стол папку «На подпись». –А это личные дела лиц, подавших заявление на выезд за границу.

Она подала мне несколько тонких картонных папок, на лицевой стороне которых была стандартная надпись «ДЕЛО», а под ней от руки—фамилия, имя и отчество. К каждой из папок был приложен бланк «разрешения» или «отказа» «комиссии по иммиграции» с обоснованием последнего. Из шести претендентов четверым было отказано по разным причинам. Просмотрев эти дела, я поставил на бланке свою подпись.  После этого стал просматривать документы лиц, кому  «комиссия» рекомендует разрешить выезд. Первым было дело гражданки Финклер Рахиль Абрамовны, 72-х лет, пенсионерки, ранее работавшей врачом во второй горбольнице. Есть вызов из Израиля от проживающей там дочери. Я поставил свою подпись. Пусть едет. Для нашего государства от этого только польза. Не нужно платить пенсию, да и жилплощадь освободится. Вторым было дело гражданки Никольской Софьи Наумовны, 54-х лет, преподавателя русского языка и литературы одной из школ С-ска. Есть вызов из США от родного брата Файнштейна Ильи Наумовича. Меня насторожила фамилия брата. Что-то связано было в моей жизни с этой фамилией.  Я раскрыл личное дело. В нём была автобиография, написанная самой претенденткой, и анкета, заполненная ею же, с пометками, подтверждающими или опровергающими, или дополняющими факты, отраженные в ней. Была и фотография самой претендентки. В анкете говорилось, что Никольская закончила С-ский пединститут в 1941 году. И тогда я вспомнил мои посещения этого института и ту единственную девушку, Соню, которую я так и не смог затащить к себе в постель. Я всмотрелся в фотографию и понял, что это была она. Хотя время и наложило свои отпечатки на её внешность, но это была она...

Она вошла тогда в квартиру, где мы проводили обыск, неся в правой руке маленький чемоданчик, а в левой ключи, которые не были нужны, так как двери квартиры были открыты. Её большие карие, цвета спелых плодов каштана, глаза на фоне голубых, как весеннее небо, белков  выражали недоумение и тревогу. Её тёмные волосы выбивались из под светло-коричневой шапочки, а расстёгнутое пальто в клеточку  открывало светлую блузку, под которой угадывалась сладкая девичья грудь. Она остановилась на пороге, не опуская своего чемоданчика, и её взгляд был устремлён на арестованную, как оказалось, её родную тётю. А я вдруг понял, что она мне очень нужна, и в тот момент мне представилось, что дальнейшая моя жизнь невозможна без этой хрупкой, казалось, беззащитной девочки. Я стал выяснять, кем она приходится арестованной, где учится. А она стояла, растерянная, и неотрывно смотрела на свою тётю, и глаза её наполнялись слезами. На несколько секунд их глаза встретились. О чём они в полном молчании сказали друг другу? О любви, о страдании, или о прощании и надежде. Разве поймёшь их загадочную еврейскую душу? И это таинство ещё больше влекло меня к ней. Я взял её паспорт, и в моей памяти накрепко отпечатались все её данные. Я даже поначалу хотел разрешить ей продолжать жить в квартире своей тётки, но инструкция требовала опечатать помещение, и я отказался от этой мысли. Но после проверки её чемоданчика одним из приданных мне работников НКВД, я аккуратно сложил все её вещи в чемоданчик и, передав ей, тихо сказал:--«Вы уж извините, но служба требует. Эту квартиру мы должны опечатать. А по поводу тёти, Вы не волнуйтесь. Думаю, что всё утрясётся. У Вас найдётся где переночевать?». Она ничего не ответила, взяла с собой какие-то свои вещи и направилась к выходу. Я проводил её до лестничной площадки, и уже там шепнул:--«Надо будет подумать, что можно сделать.». И она ушла, а я решил:--«Ты будешь моей! Я всё сделаю, чтобы ты была моей». А через два дня меня отправили временно в Сыктывкар в помощь местным органам. Вернулся я назад в С-ск лишь в апреле 1941 года, и почти сразу был направлен вместе с группой работников нашей «конторы» на проведение обыска в общежитие местного пединститута. Было подозрение, что некоторые из студентов хранят у себя запрещённую литературу. Вот там, в коридоре общежития, я и встретил Соню. Поначалу я даже растерялся, а потом наплёл ей, что я не забыл своего обещания, и сейчас я уже знаю всё о судьбе её тёти и думаю, что мне удастся как-то ей помочь. Какой-нибудь определённой версии у меня ещё не было, и поэтому я обещал на днях зайти снова в общежитие и рассказать обо всём более подробно.

Через несколько дней я снова был в общежитии. Я предложил ей выйти на улицу, так как разговор наш будет не для посторонних ушей. Мы вышли во двор общежития, присели на скамейку. Я предложил ей, наконец, познакомиться. Назвал себя, и сказал, что её имя я помню, и предложил ей в дальнейшем обращаться друг к другу на «ты». Она, молча, смотрела на меня и ждала главного. Я сказал ей, что она мне очень нравится, и что я сделаю всё, чтобы помочь ей и её тёте, которую, как я понял, она очень любит.  Я изложил ей придуманную мной версию, согласно которой мне удалось узнать, в каком она находится лагере и что я даже побывал в этом лагере и заручился обещанием лагерного руководства выдать на неё хорошую характеристику. А сейчас нужны только ходатайства от нескольких лиц с просьбой об освобождении, сопроводив их характеристиками её личности, желательно, подтвержденными какими-то фактами из её личной и общественной жизни. Я предложил ей самой написать такое ходатайство. Она внимательно слушала меня, а потом, опустив глаза, сказала.

--Сергей, я хочу, чтобы между нами не было никаких неясностей. Ты, судя по всему, хороший парень, и мне ты нравишься,.. как человек. Но ты должен знать, что у меня есть жених, за которого я собираюсь выйти замуж. И этот вопрос уже решён. Это к тому, чтобы у тебя не было ложных надежд. Я могу предложить тебе только дружбу. А ходатайство я, конечно, напишу и попробую найти таких людей, которые согласятся тоже просить об освобождении тёти Розы, хотя это и будет очень трудно.

Для меня такой поворот был полной неожиданностью. Я судорожно стал искать новое решение. Я должен был найти такой ход, чтобы эта, так запавшая мне в душу, девочка была моей.

--А кто он, твой жених? - как можно спокойней спросил я.

--Он геолог, сейчас в Тюмени занимается  нефтяной разведкой, а летом приедет в С-ск, и мы зарегистрируем наш брак. А что будет потом, пока не знаю.

А я подумал, что пока ещё есть время. Я должен затащить её в постель, и тогда у неё не будет другого выхода, как остаться со мной.

--Ну что ж, очень жаль. Будем считать, что мне не повезло. Однако, всё, о чём я говорил, остаётся в силе. Итак, ты подготовишь ходатайство, а я подумаю, что ещё можно предпринять. Через несколько дней я снова зайду к тебе. Постарайся к этому времени, чтобы твоё ходатайство было готово.

Мы поднялись. Она подала мне руку, я склонился и поцеловал её, и у меня помутилось в голове от запаха такого желанного мне тела, сладко заныло где-то в области предстательной железы. Я готов был взять её прямо здесь. Мой организм бешено требовал этого. Ни одна женщина до сих пор еще не вызывала у меня такого сильного желания. Но пока нужно подавить в себе эти эмоции, не выдать себя, не дать возможности ощутить их Соне.

Придя назавтра на работу, я узнал, что меня отзывают в Москву. Видимо опять подсуетился мой папаня. Но как не вовремя! Правда у меня ещё было более недели, и за это время мне нужно успеть осуществить свой план. Я должен, во что бы то ни стало, увидеть её сладкое тело, овладеть им, а там видно будет. И может быть это станет для неё переломным моментом, и она останется со мной.

Через несколько дней, приняв для храбрости стакан «Московской» и зажевав мускатным орехом, я снова пришёл в общежитие. Она взяла с собой написанное ею ходатайство, и мы вышли на улицу. Моросил мелкий дождь, и я предложил зайти в ресторан, где  мы могли бы в спокойной обстановке всё обговорить и решить, что делать дальше. В ресторане мы устроились за отдельным столиком и стали просматривать меню. Когда к нам подошёл официант, мы сделали заказ, и ещё я попросил принести нам чего-нибудь выпить. Когда официант ушёл, Соня предупредила меня, что сегодня она пить не может, так как завтра ей предстоит какой-то зачёт, к которому она ещё должна подготовиться. Я промолчал и, поняв что задача усложняется, стал просматривать текст Сониного ходатайства. Внес некоторые поправки, сославшись на то, что такой документ требует определённого стиля. Затем я спросил, смогла ли она взять у кого-либо ещё такие ходатайства, на что она ответила:

--Я обращалась кое к кому из тётиных знакомых, которые вместе с ней работали и которых я знала. Они сочувствовали тёте и мне, но написать ходатайство, а тем более характеристику, отказались, видимо боятся.

--А к кому ты обращалась?

--Разве это так важно?

--Нет, конечно. Может быть, тогда стоит мне поговорить с ними?

--Нет, не стоит. Это бесполезно. Они очень боятся за себя, за своих детей и не будут рисковать.

--Ну, это и не важно... Я сам уже договорился кое с кем, и они согласились подготовить нужные нам документы.

--Спасибо тебе, Сергей.

И в это время официант принёс сделанный нами заказ. Я налил ей в рюмку вина, а себе полный фужер водки.

--Ну, давай сначала выпьем за наше знакомство.

Мы чокнулись. Я опрокинул в себя весь фужер, а она лишь пригубила свою рюмку. Мы стали закусывать. Я смотрел на неё, на то, как она ест, аккуратно, соблюдая правила светского этикета, и подумал, что, видимо, она выросла в интеллигентной семье.

--Ты знаешь, мне понравилось, как ты написала ходатайство. Я думаю, что в таком виде его нужно окончательно оформить и переписать на стандартный бланк. Не сегодня, так завтра я сделаю то же самое с другими ходатайствами, и тогда можно будет передать их в нашу канцелярию.

--И ты надеешься на положительный результат?

--Больше того, я уверен в этом. Поэтому давай выпьем за успех нашего дела.

Я наполнил свой фужер, долил немного вина в рюмку Соне, и мы подняли их. Чокнулись.

--Но за это надо пить до дна.

И она выпила.

Когда мы вышли на улицу, дождь уже прекратился, и я предложил ей пойти прямо сейчас  и оформить официально её ходатайство. Я взял её под руку, и мы пошли в сторону центра города, где как раз и был дом, в котором находилась и моя «конспиративная» квартира. Подойдя к своему подъезду, я направился было к входной двери. Но она остановилась.

--Куда мы идём? Ведь это жилой дом.

--Да, здесь моя квартира. У меня есть необходимые бланки, ты перепишешь в них текст своего ходатайства, и мы отнесём его в Управление НКВД.

--Нет. Сюда я не пойду. Иди сам, принеси бланк. Я его заполню где-нибудь в другом месте. А отнести можно будет в другой раз.

Я чувствовал, что план мой рушится, что рыбка вот-вот сорвётся с крючка. Я уже представлял себе, как я раздеваю её, как глажу её грудь, целую  соски, приникаю к её такому манящему телу. Я изнемогал от желания. Моё  предчувствие близкого наслаждения, подогретое принятым алкоголем, предвкушения предстоящего блаженства, от которого я не мог, не в состоянии был, отказаться, да и ограниченность во времени, ведь через два дня я должен  быть в Москве, всё это заставило меня действовать более решительно. Я крепче сжал её руку, говоря при этом, что ей нечего бояться, что мы только заполним бланк и тут же пойдем в Управление. Но ей  как-то удалось вырвать свою руку. И она побежала от меня. Догонять её я не стал, так как было ещё достаточно светло, и на улице были люди. Я был взбешён, но предпринять ничего не мог. Я был зол на себя, на неё. Я понял, что всё это время она была настороже, несмотря на то, что я тщательно скрывал свои намерения, и, как мне казалось, верила мне. Ух, эта еврейская проницательность, обострённое чувство опасности. Как я в тот момент ненавидел  эту нацию, это сатанинское племя, в котором и появляются такие нимфы-наваждения, нимфы-искусительницы...

Я снова взглянул на фотографию той, от одного прикосновения к которой у меня когда-то заходилось сердце, и возникала сладкая тяжесть где-то в области паха. Судя по фото, она осталась такой же, как была много лет назад, худенькой, ухоженной, только добавились морщинки вокруг глаз и на лбу, и седина в волосах, и ещё очки в тонкой оправе. Во мне боролись два желания: желание вновь увидеть её и добиться того, что не получилось когда-то, и желание наказать за то унижение, которое я испытал тогда, когда остался ни с чем у подъезда своей «конспиративной» квартиры. Осторожность и стремление, появившееся у меня в последнее время, не привлекать внимания к своей персоне, подсказывали мне, что надо подписать разрешение, и не создавать тем самым возможного конфликта с правозащитниками из США, которые обмусоливали почти каждый факт «отказа», стремясь исследовать его причины. Но гнев за утерю той власти над людьми, которую я ощущал в прежние времена, вновь всколыхнул во мне чувство ненависти ко всей этой еврейской нации. Это о ней так пекутся зарубежные доброхоты, это из-за этих порхатых жидов в основном и разгорелся весь этот шум в западных газетах и в разных радио-«голосах». Но  взглянув на её фотографию, я не мог преодолеть своё страстное желание вновь увидеть её, притронуться к ней.  Я приколол к папке отдельный листок, где написал: «Для уточнения некоторых деталей записать на приём ко мне, а пока отказать».

 

Читать дальше