Соня. ОВИР.

 

 

И вот, я сижу в коридоре на откидном стуле перед дверью, на которой в деревянной рамке помещена табличка: «Ст. инспектор ОВИР Ковач И.А.». Рядом, на двух других таких же стульях, скреплённых с моим  и привинченных к полу, сидит немолодая супружеская пара. Мы терпеливо ждём хозяина этого кабинета, который, как нам сказали, должен прийти «с минуты на минуту». Но прошло уже больше часа. Мои соседи изредка шёпотом переговариваются на идиш. С каждой минутой ожидания внутри  меня нарастает нервное напряжение. Я, конечно, знала, что многие евреи уезжают. Кому-то это дают сделать, а кому-то отказывают по разным причинам. Но во всё это я мало вникала, всё это проходило мимо меня. И пока у меня были друзья,  их любовь и поддержка, мне моя жизнь казалась терпимой, и меня не интересовали детали и тонкости дел, связанных с иммиграцией. И вот сейчас я была неподготовленной к тем испытаниям, которые мне предстояло пройти. И это меня пугало, выводило из состояния равновесия. Нервы были на пределе. И ещё--это растянутое ожидание. Я не выдержала, встала со стула и пошла в дальний конец коридора мимо дверей других кабинетов с различными табличками. Иногда оттуда выходили люди в форме с какими-то бумагами и деловым видом. Контора работала, и только наш кабинет по-прежнему был закрыт. Возвратившись назад, я посмотрела на стулья, обшарпанные, с вздутиями облупившегося лака, посеревшие от длительного использования. И дикая мысль вдруг выплыла у меня в голове. Зачем нужно было привинчивать их к полу?  Может быть из опасения, что посетители этого кабинета смогут увезти их с собой в Израиль, а, что ещё хуже—в США. Эта мысль вдруг развеселила меня, и как-то спало напряжение, в котором находилась я до этого. И как раз в это время в коридоре появилась фигура человека в милицейской форме с портфелем подмышкой, низенького роста, с выпирающим из форменного кителя животиком и лысиной, заметной даже, несмотря на то, что на голове его красовалась милицейская фуражка. Он напоминал собой  колобок. Подкатив к «нашей» двери, он стал лихорадочно шарить по карманам. Наконец,  извлёк связку ключей, открыл дверь и, ничего не говоря, скрылся в кабинете. Мы ожидали, что будет дальше. Прошло минут десять, и, наконец, открылась дверь, и в её проёме появилась фигура «колобка».

--Вы  ко мне?

Мы согласно кивнули головами. Он внимательно оглядел нас своими выпуклыми водянистыми, с белесыми ресницами, глазами. И мне показалось, что ему очень не хочется иметь с нами никаких дел, такая тоска была в его взгляде. Но всёже он проговорил.

--Заходите...По очереди. Кто первый? --Первой была я.

Когда я зашла в кабинет, старший инспектор Ковач И.А. уже сидел за столом, на котором лежала небольшая стопка бумаг в папках, видимо, с личными делами отъезжающих. Одна стена была оформлена как картотечный стеллаж с рядами таких же папок, расположенных по алфавиту, о чём говорили наклейки букв под полками стеллажа. У задней стены расположился железный сейф, в дверце которого торчали ключи. Что хранится в этом сейфе? Может быть наши судьбы.

Ковач смотрел на меня своим блеклым немигающим взглядом и молчал.  И сейчас он больше не казался мне «колобком». Что-то неприятное, недоброжелательное было в его глазах. Я сидела перед его столом и тоже молчала. Наконец он изрёк.

--Так Вы по какому вопросу?

--Вот, у меня вызов от моего брата. -Я вынула из сумочки и протянула ему документ.

Он взял его и долго читал, рассматривал красную печать, подписи. Затем перелистал копии на английском языке и иврите, и, наконец, спросил.

--Вы кто по специальности?

--Учительница русского языка и литературы.

--И что вы будете делать со своей специальностью в Израиле?

--Буду учить израильских детей русскому языку, как иностранному, знакомить их с произведениями великих русских писателей и, вообще, с русской литературой, с русской культурой.

--И надеетесь, что им это нужно?

--Надеюсь. Ведь там достаточно много  бывших наших соотечественников. А кроме того и здесь мне скоро придётся распроститься со школой, ведь у меня уже предпенсионный возраст.

--Однако не выглядите Вы на пенсионерку. И всё-таки, что Вас не устраивает здесь?

--Здесь у меня никого из родных не осталось. Все погибли во время войны. А там живёт мой родной брат.

Видимо, мои доводы показались ему достаточно убедительными, и он попросил мой паспорт. Внимательно изучив его и записав некоторые данные на отдельный листок, он возвратил его мне. Затем, вложив в свободную папку «Вызов» и листок со сделанными пометками, он протянул мне несколько листков с напечатанным текстом.

--Возьмите. Это «Памятка для отъезжающих». В ней указано, какие документы следует предоставить нам. А это анкета, которую Вам нужно заполнить. Но учтите, в ней не должно быть никаких помарок и исправлений, в противном случае Вам придётся всё делать заново.

Я поблагодарила его и вышла. Всё казалось не так страшно, как мне думалось до этого. И даже Ковач мне виделся теперь довольно симпатичным «колобком», несмотря на его рыбьи глаза и плешь, стыдливо прикрытую редкими пучками таких же блеклых  волос.  Но я ошибалась. Настоящие испытания только начинались. Не хотело государство отпускать своих граждан от себя. Ему нужны были рабы, которые согласны, вынуждены были жить в ненормальных условиях, в коммуналках и общежитиях, работать за минимальную часть того, что они зарабатывали своим трудом и при этом быть благодарными за «наше счастливое детство», за «нашу счастливую жизнь». А когда эти рабы больше не хотели быть рабами, когда у них появлялось желание  и какие-то возможности изменить свою жизнь, поискать своё счастье где-нибудь в другом месте, тут власть придумала способ, если не совсем воспрепятствовать, то максимально затруднить осуществление этих возможностей. И этому служила так называемая и выданная мне «Памятка для отъезжающих». Надо было иметь хорошее здоровье, крепкие нервы и исключительно большое стремление покинуть наш социалистический «рай», чтобы твои документы были приняты пока только для рассмотрения. А дальше? Дальше ждать, долго ждать, иногда месяцы, а то и годы, разрешат или откажут. Я перечитала «Памятку». Почти двадцать пунктов.

Нужно сдать свидетельство о рождении, диплом об образовании, трудовую книжку—всё это я сдам, только надо будет сохранить для себя их копии. Но как можно сдать паспорт?

Кто я без паспорта в нашей стране? Никто и Ничто. Первый встречный представитель власти, которому вдруг вздумается проверить моё подданство или мою благонадёжность, потащит меня в свою пыточную контору, называемую отделением милиции, и будет долго выяснять всю мою подноготную. А потому, пока я не получу «разрешение» на выезд, мне лучше не показываться на людях.

Согласие моих родителей на выезд, а в случае их отсутствия на этом свете,  копии свидетельств о смерти.

У меня есть документ, что война унесла жизнь моего отца, а где взять подтверждение того, что та же война загубила и ту, которая выносила меня под своим сердцем и ввела меня в этот неласковый  мир. Нужно будет делать запросы в какие-то организации, в какие, я пока даже не знаю, и ждать ответа.  Сколько ждать? Ну что ж, надо набраться терпения.

Справка об отсутствии материальных задолженностей. У кого я должна получить такую справку, об этом в «Памятке» ничего не говорится. Господи, кому же я могу быть должна. Все долги в этой жизни я уже отдала, заплатив за всё своим полубесплатным трудом, результатом которого были мои ученики грамотные и влюблённые в русскую литературу, целая армия учеников. У кого могут быть ко мне материальные претензии? И тут я вспомнила. Были претензии. Были...

Это было начало 1953 года. В стране раскручивалось «дело врачей—вредителей». Врачи—профессора, академики, в основном с еврейскими фамилиями, обвинялись в том, что они умышленно проводили неправильное лечение руководителей партии и правительства, стараясь таким образом обезглавить страну. И вообще, что существовал тайный еврейский заговор с целью уничтожения социалистического строя. В стране нагнеталась антисемитская истерия. Люди стали отказываться лечиться у врачей—евреев. И вот в это время в школу пришёл папа одной из  учениц 10-го класса, надо сказать, одной из моих лучших учениц, и потребовал от дирекции школы, чтобы меня отстранили от преподавания. Этот «папа» был инструктором райкома партии по идеологическим вопросам.

--Вы представляете, чему может научить учительница-еврейка, преподающая русский язык и русскую литературу. Как это может отразиться на воспитании наших детей. Ведь она знакомит их с виршами запрещённой Ахматовой, еврея Мандельштама.

Но директор школы был умным человеком, и на мне эта история никак не отразилась. А вскоре скончался организатор этой кампании и отец всех народов, и всё утихло. Больше не приходил в школу инструктор райкома. Его дочь, Полуянова Лиза, благополучно окончила школу, получила аттестат зрелости и поступила на филологический факультет того же института, в котором когда-то училась и я.  И, забегая вперёд, скажу, что когда стало известно в школе, что я  подала документы на выезд, ко мне домой пришла ещё довольно молодая женщина, смутно знакомая мне, и попросила выслушать её. Мы прошли в мою комнату, и она спросила.

--Вы, наверное, не помните меня. Ведь прошло уже больше двадцати лет. Тогда я ещё была Полуянова Лиза. Сейчас у меня другая фамилия. Я узнала, что Вы собираетесь уехать из страны, и потому  пришла к Вам извиниться за своего отца, за те его дикие и глупые претензии к Вам. Я давно хотела это сделать, но как-то не решалась. А сейчас, когда узнала, что Вы уезжаете, я поняла, что это последний шанс, когда я смогу повиниться перед Вами. Прошу Вас, извините его.  А Вам я очень благодарна за то, что Вы смогли посеять в наших душах.

Я была очень растрогана её словами, обняла её и, сдержав комок, который вдруг застрял в моём горле, сказала.

--Спасибо тебе, Лиза, за тёплые слова. А про старое, давай забудем...

Я отвлеклась. Так что ещё я должна предоставить в ОВИР, чтобы меня отпустили. Ах, да! Справку с места жительства. Ну, эту бумажку придётся просить в домоуправлении. А они обратятся, я уже знаю, к моим соседям, не имеют ли они каких-нибудь претензий ко мне. Для домоуправления нужна их подпись. Но тут, я думаю, обойдёмся несколькими бутылками спиртного. Только надо провернуть всё это в отсутствие Никитишны.

--Наградные знаки и  удостоверяющие их документы. Интересно получается. Как только ты подал заявление на выезд, все твои заслуги перед государством аннулируются. Как у преступника. Если он совершил преступление, то суд может не учитывать его прежние поощрения, хорошие характеристики. А может и учесть. А здесь хуже, чем преступление, здесь ничего не учитывается. Ты больше, чем преступник. Не знаю, является ли значок «Отличник народного образования» наградным знаком, но я сдам его. Ведь я совершаю тяжкое преступление, я хочу жить по-человечески.

Свидетельство о браке. Это самое дорогое, что у меня осталось. Это память о том счастливом времени, когда мы были вместе, Володя, мой любимый, мой муж. Я не смогу его никому отдать. У меня где-то была старая копия. Я сдам её, а свидетельство, скажу, потеряла.

Свидетельство о разводе. Мы никогда бы с тобой не развелись. Мы бы всю жизнь любили друг друга. И был бы у нас домик с резными окошками, большой просторный. И были бы у нас дети: девочка и мальчик. А я бы тебя ждала с работы. А ты бы приходил замёрзший, голодный, а я бы встречала тебя, обнимала, а дети висли бы на  нас, и дом наполнялся бы радостью и счастьем.  Но нас развела моя жестокая судьба-война. Она отняла у меня всё и всех, и, в первую очередь, тебя...

Прошло больше двух месяцев, месяцев нервотрёпки, ожиданий, больших затрат как моральных, так и материальных. И вот, наконец, я снова на приёме у «колобка». Он внимательно просмотрел собранные мной документы, поморщился, а потом поднял на меня свои рыбьи глаза.

--Я не вижу здесь справки о том, что у Вас нет задолженности перед телефонной станцией

--Но в нашей квартире нет телефона

--Ну, это тоже требует доказательств. Нужна такая справка от АТС.

Но, в конце концов, мои документы приняты. «Колобок» завязал тесёмки на моей папке, что-то надписал сверху, положил её сверху на другие такие же папки, что лежали у него на столе и на прощание проинформировал меня.

--Ваша просьба будет рассмотрена, и о результатах Вас известят официально.

--А как долго будут рассматривать моё заявление?

И тут я увидела, что  лицо «колобка» вдруг стало наливаться кровью так, что исчезли даже многочисленные веснушки, покрывавшие его щёки.

--А это не твоё дело. Сколько нужно, столько и будут рассматривать. Ещё успеешь в свой еврейский рай. Иди и жди. Всё! — вдруг перешёл на «ты» мой визави.

Я была обескуражена неожиданной переменой в его настроении. Прорвалось-таки его истинное  отношение к таким, как я. Молча, проглотив возмущение и обиду, я вышла из кабинета. После такого приёма я ничего хорошего от этой конторы больше не ожидала. Мною вдруг овладело злое упрямство. Необходимо запастись терпением и быть готовой к ещё большим испытаниям, но не сдаваться. И если до этого у меня ещё были какие-то сомнения в правильности принятого мной решения, то с этого момента  они улетучились. Теперь я твёрдо знала, что здесь мне больше делать нечего.

Но жизнь такая, какая она есть, продолжалась. Я продолжала ходить на работу. Приближались экзамены. В этом году у меня было целых три выпускных класса. Мне было грустно понимать, что это, может быть, мои последние выпускники. Жалко было расставаться с моей любимой работой, со школой, в которой я проработала почти 30 лет, с моими бывшими учениками, которые меня не забывают и часто, когда приезжают в отпуск, навещают. И ещё, жалко мне оставлять город, с которым я срослась всеми своими корнями. Город, в котором я испытала и любовь и страдания, в котором прошло больше половины моей жизни. Я уже даже  свыклась, смирилась, со всем тем, что происходило у меня в квартире, с Нюркиными загулами, с ненавистью Никитишны, постоянно преследующей меня.

Но вот однажды, перед самыми экзаменами, на моё имя пришло письмо, в котором сообщалось, что мне отказано в выезде в государство Израиль. Но если я настаиваю на положительном решении по моему заявлению, то следует обратиться непосредственно к заместителю начальника управления МВД  С-ска  по адресу... Далее указывался адрес  и номер телефона, по которому я могу записаться на приём.

Как  не хотелось больше иметь дел с этой, более чем неприветливой ко мне, организацией, но выхода не было, и я пошла. На проходной мне выдали пропуск и сообщили, что интересующий меня кабинет находится на втором этаже, комната номер 2. Я поднялесь на второй этаж. Дверь нужного мне кабинета была обтянута коричневой кожей, а сбоку, на стене,  в богатой рамке под стеклом значилось: «Зам. нач. Управления по режиму. Мочалов С.И.». Господи, неужели снова на моём пути оказался тот Мочалов. И имя начинается с буквы С, наверно, Сергей. И  вспомнилось, как тогда, много лет назад, мне чудом удалось спастись, убежать от него. Нет, в этот кабинет я не войду!.. Но тут открылась дверь, и на пороге появился он. Да, это был он, я сразу узнала его. Упитаный, массивный, с сединой в волосах, в мундире с полковничьими погонами. Его крупное лицо, усеянное проступающими кровеносными сосудами, видимо, от злоупотребления алкогольными напитками,  ещё не совсем потеряло своей привлекательности. Наверно, он ещё имел успех у женского пола.

--Ба, Соня, ты ко мне? Здравствуй! Сколько лет, сколько зим! Заходи. - он сделал приглашающий жест, а потом взял меня под руку, ввёл в кабинет и усадил в кресло, а сам уселся в кресло напротив.

--И что привело тебя сюда, какие проблемы? - И в голосе его я услышала наигранность, подготовленность. Он знал, что я приду, и знал—за чем, и всё это его прекраснодушие, это опять игра и обман, преследующий определённую цель.

--Я подала заявление на отъезд в Израиль. Там живёт мой брат. В ОВИРе мне отказали, но в отказе была приписка, что эту проблему решить можешь ты.

Я положила на стол  полученное письмо. Он прочитал его. Вернул обратно на стол. Поднял на меня глаза, и я увидела в них и вожделение, и плохо скрываемое торжество.

--В принципе, да. Этот вопрос в моей компетенции. Но, давай пока не об этом. Как ты живёшь? Я вижу по пропуску, что у тебя уже другая фамилия. Ты замужем?

--Да, была замужем. Но мой муж погиб на войне.

--Я сочувствую тебе. А дети есть?

--Нет, детей у меня нет. Не успели. Муж в самом начале войны ушёл на фронт и уже не вернулся.

Зачем он задаёт эти вопросы? Неужели он, действительно, не знает о моём заявлении, и его любопытство искреннее. Я увидела, что на дальнем конце его стола лежит папка, похожая на ту, что я видела у «колобка». Сделав вид, что поправляю платье, я поднялась с кресла и прочитала на ней «Никольская С.Н.». Да, плохой ты артист, Сергей Мочалов. Папочку то следовало убрать. Сценарий твой не удался.

--Так ты теперь совсем одна? Надеюсь, что сейчас ты свободна, и никакого нового жениха у тебя нет. - он помолчал, а потом вдруг предложил,--Давай поужинаем в ресторане. Я приглашаю, а там видно будет.

--А как посмотрит на это твоя жена? - Я говорила наугад. Не знала я, женат ли он. Но попала в точку.

--А что, жена? Жена, как парадный мундир, одевать его нужно только на торжественные мероприятия.

--Так  ты мне предлагаешь стать твоей любовницей?

--Называй это, как тебе хочется, но ты мне по-прежнему очень нравишься. И я бы очень хотел, чтобы у нас завязались хорошие взаимоотношения.

--Ну а как же с моим заявлением?

--Можешь не волноваться. Решу я твою проблему.

--Знаешь, Сергей, мне нужно подумать. Не могу я ответить так сразу.

--Ну, хорошо, подумай, но только не очень долго. Вот, возьми,-- и он протянул  мне визитную карточку. - Я буду ждать твоего звонка.

Я покинула это заведение, от которого на меня всегда веяло угрозой. Вот и сейчас я не знала, как выбраться из возникшей ситуации. Я чувствовала, что попала в ловушку. Он явно намекал, что только, если  сдамся ему, я смогу получить разрешение на выезд. Да и в этом случае ещё ничего нельзя гарантировать. И я представила этого отъевшегося борова рядом с собой в постели, сопящего от вожделения и трогающего меня своими лапищами, и меня всю передёрнуло. Всё тело моё покрылось испариной. Нет! Нет! Никогда! Никогда этого не будет! Я смирюсь с пьяными оргиями Нюрки, с антисемитскими нападками Никитишны, но только не это...У меня ещё осталась моя любимая работа, мои ученики, моя отдушина в этой жизни. Как-нибудь проживу.

Прошло какое-то время, мои ученики сдали экзамены на аттестат зрелости. Потом был выпускной вечер. Я очень люблю эти выпускные вечера, всегда такие радостные и всё же немного грустные. Радостные, что завершён важный этап в жизни моих учеников, моих друзей, моих детей, и грустный от того, что наступил момент расставания. Но я ещё не ушла в свой обычный летний отпуск.  Мне нужно было подготовить отчёт за прошедший и выяснить свою нагрузку на следующий учебный год. И вот однажды, когда, закончив свои дела, я собиралась домой, меня пригласил к себе в кабинет наш новый директор, Вячеслав Васильевич. В своё время с Вячеславом Васильевичем, а тогда все его звали Вячей, мы учились на одном курсе, только  был он студентом исторического, а я филологического отделения историко-филологического факультета. В науках он не очень преуспел, но зато был активным спортсменом и общественным деятелем, избирался в члены бюро комсомола факультета и даже института.  После окончания института он стал работать сначала инструктором, а затем секретарём одного из райкомов комсомола. Далее он перешёл на работу в райком партии, и, в конце концов, стал первым секретарём райкома партии. Но, когда в партии решили, что очень разросся управленческий аппарат как в хозяйственных, так и в партийных структурах, и он стал слишком большой экономической нагрузкой для бюджета страны, было принято решение о слиянии некоторых районов городов в один и ликвидации целого ряда райкомов и райисполкомов. И тогда Вяча оказался не у дел. Но партия не оставляла без своей заботы своих, зарекомендовавших себя, руководящих товарищей. Он попал, как говорили тогда, в «номенклатурную обойму». Так он стал директором нашей школы, заменив на этом посту прежнего директора, которого отправили на пенсию. Хотя он и закончил пединститут, но в школе не проработал ни одного дня, специфики работы не знал и директором он был, мягко говоря, неважным.

Войдя к нему в кабинет, я сразу поняла, что меня ожидает какой-то неприятный сюрприз. Обычно, когда мы оставались один на один, мы обращались друг к другу по имени и без излишней официальности, но в этот раз всё было по-другому.

--Софья Наумовна, насколько мне известно, в ближайшее время Вам исполняется 55 лет.

Я приняла его тон и задала встречный вопрос.

--И Вы хотите отметить мой юбилей? Для меня  это был бы приятный сюрприз.

--Нет, речь сейчас пойдёт о совсем другом. Пора уступать место для более молодых кадров. А насчёт юбилея, то мы Вас торжественно проводим на пенсию. Как вы на это смотрите?

--Я смотрю на это очень отрицательно. Что, на мою работу есть какие-то нарекания, жалобы? Я плохо справляюсь с работой? Или у нас в школе избыток учителей русского языка и литературы?

--Да нет, к Вашей работе у нас нареканий нет, ведь Вы «Отличник народного образования», но к нам присылают молодого специалиста, и его необходимо обеспечить полной нагрузкой.

--А что, мы делали запрос на него в ОБЛОНО?

--Да ничего мы не делали. И об этом мне сообщили в самый последний момент. Ну а у вас как раз подходит пенсионный возраст. Вот я и подумал...

--А если я откажусь?

--Нет, это никак не возможно. Я в ОБЛОНО говорил, что мы не нуждаемся в новых кадрах, и тогда они указали именно на Вас, что Вам уже пора идти на заслуженный отдых.

Я стала понимать, откуда ветер дует. Мочалов решил обложить меня со всех сторон, как волка во время облавы. Ведь я ему так и не позвонила. И я решила не ходить кругом да около и спросила.

--Вяча, ответь мне, но только честно. Тебе  приказали уволить именно меня, под любым предлогом. Так ведь? Можешь не волноваться, это останется только между нами.

Он замялся, отвёл глаза. Я поняла, что он не может мне сказать правду. Бывший райкомовский работник, он обязан выполнять любое указание «свыше». Мне всё стало ясным. Вдруг, как обручём сдавило виски, я почувствовала сильную боль в голове и злость. Злость на эту страну, в которой человеческое достоинство, человеческая жизнь ничего не стоят, где правят подлость, мерзость и ничтожества. Я взяла ручку и листок бумаги, тут же написала заявление об увольнении в связи с уходом на пенсию и бросила его Вяче.

--Вот, возьми. И никаких проводов  мне не надо. Я облегчу тебе задачу. Ты сможешь отчитаться, что выполнил данное тебе указание с честью и даже,  возможно, досрочно. Будь счастлив, Вяча, и удачлив.

Я выскочила из кабинета и сразу наткнулась на Семёна Григорьевича Буевича, нашего математика.

--Соня, что случилось? На тебе лица нет.

Видимо, то, что произошло в этом кабинете, отложило отпечаток на моём внешнем виде. Я взглянула на его растерянное лицо, на его участливые близорукие глаза под толстыми линзами очков, и только бросила: -- Меня уволили!

--Как это уволили? — с недоумением спросил он. Но я не стала уточнять, зашла в учительскую и стала собирать свои вещи. Он последовал за мной.

--Соня, я понимаю, тебе сейчас не до меня. Но можно, я зайду к тебе сегодня вечером  .

--Приходи.— И я покинула школу.

 

Читать дальше