Соня. Виктор.

 

 

Прошли зимние каникулы, закончилась третья четверть учебного года, и стали  затухать в сердце, растворяться, те надежды, которые поселились там, когда я встречалась в последний раз со своими  самыми любимыми  учениками. И всё же я надеялась на них, хотя трезвым умом понимала, что  изменить что-то в моей жизни им просто не под силу. И, действительно, ничего не менялось. И уходила надежда. Я покидала квартиру рано утром, а возвращалась поздно вечером. Весь день я проводила либо в школе, либо праздно шатаясь по городу. Питалась в школьном буфете или в каких-нибудь городских столовых. Иногда заходила к Савченкам. Мне нравилось бывать у них. Я всегда находила там живой отклик, понимание, а иногда и дельный совет. Вообще, с тех пор, как Инка Бочкова вышла замуж и уехала в Ленинград, а вслед за ней уехали и её родители, моей самой близкой подругой стала Оля Савченко. Мы иногда, заранее договорившись, встречались где-нибудь в кафе. Делились своими школьными и домашними  проблемами, и даже обсуждали некоторые интимные подробности наших взаимоотношений с противоположным полом, особенно в тот период, когда такие взаимоотношения были у меня с Сашей.  Но сейчас у них хватало и своих проблем. У Оли был обнаружен рак желудка. Предстояла серьёзная операция. Но я всегда удивлялась их оптимизму. Они с радостью принимали меня, чем-нибудь угощали, шутили, рассказывали различные истории, и казалось, ничто не может омрачить их жизнь. Я тоже старалась поддерживать задаваемый ими тон. Но Виктор очень хорошо знал меня и, каким-то своим чутьем, смог понять, что в действительности у меня на душе.

--Соня, ты чем-то огорчена?

Я старалась успокоить его, говорила, что у меня всё в порядке, рассказывала разные истории из школьной жизни, но чувствовала, по его недоверчиво-внимательному взгляду, что он не верит мне…

Однажды, когда я вечером возвращалась домой, я увидела на скамейке около нашего подъезда, в свете тускло горящего фонаря одинокую женскую фигуру. Это была Никитишна. Как потом я поняла, она специально дожидалась меня, чтобы поделиться радостной новостью. Когда я подошла поближе, она вскочила со скамейки и с торжеством в голосе сообщила.

--А его забрали!

--Кого забрали? - не поняла я.

--Да, Нюркиного обалдуя.

--Как забрали?.. Кто забрал?

--Да была целая комиссия. Там был и милиционер, и врач, и ещё какие-то люди. И увезли на  «Скорой помощи». Наверно, он опять что-то натворил. Говорили, что будут лечить. Нюрка сначала ругалась, а потом стала реветь. Хотела поехать вместе с ними, но её не взяли. А сейчас заперлась и воет как белуга. Допрыгалась!

Я не знала, как мне реагировать на произошедшее. Мы поднялись в квартиру. Было тихо, в коридоре никого не было, только на кухне сидел пьяненький Фёдор и курил.  Пепел от папиросы сыпался ему на штаны. Он поднял на меня замутнённые алкоголем глаза и заплетающимся языком пробормотал.

--Вот, так вот. Увезли Севочку.

Я ушла к себе в комнату и не знала огорчаться мне или радоваться.  Неужели это избавление. Неужели мне  не придётся больше бояться находиться в своей квартире. Я испытывала какое-то смешанное чувство. Моя радость от свершившегося омрачалась ощущением косвенной моей вины за то, что достигнута она за счёт боли, причинённой другому человеку, Нюрке. Ведь я хотела этого, очень хотела.

Утром, когда я зашла на кухню, там сидела Нюрка, осунувшаяся, с растрёпанной головой и остановившимися глазами, и пила чай.  Машинально ответив на моё приветствие, она вдруг тихо заплакала. Слёзы горошинами скатывались по её щекам. Я не знала, что мне ей сказать, и спросила.

--Нюра, куда увезли Севу?

--В Гедеоновку.

Я знала, что в Гедеоновке находилась больница для психически больных. Но слухи о методах лечения в ней были не очень лестными.

--И что, надолго это?

--Сказали, пока не вылечат.

--А ты сможешь его навещать?

--Вот сегодня поеду и всё узнаю.

Мне хотелось её как-то утешить, но я не находила нужных слов. Всё-таки мать есть мать. И мне были понятны её переживания. Поставив чайник на плиту, я ушла к себе в комнату.

Прошло несколько дней. Мы уже знали, что Севку поместили в отделение для несовершеннолетних, где он будет находиться максимум два года, до его полного излечения. Если за эти два года не наступит серьёзного улучшения, то дальше будут решать, переводить ли его в отделение для взрослых, или выписывать под ответственность и надзор матери.

И как раз в эти дни в школе, когда я после очередного урока пришла в учительскую, меня позвали к телефону. В трубке я услышала мужской голос.

--Софья Наумовна?

--Да. Я Вас слушаю. А с кем я говорю? - голос мне показался смутно знакомым.

--Это говорит Константин Борисович, может быть, помните ещё меня.

--Ну, конечно, помню. Как я могу забыть Вас. Ведь я была Вашим преемником.

--Как у Вас дела дома?

--А что Вы имеете в виду?

--Я слышал, что в Вашей квартире проживал не совсем адекватный человек. Эта проблема решена?

И тогда до меня дошло, что в том, что Севку забрали в психушку, какую-то роль сыграл Константин Борисович.

--А откуда Вы узнали о моей проблеме?

--За это благодарите своих, да и моих, бывших учеников. Славные всё же они ребята. Видимо, всё, что им пришлось перенести во время войны, научило их понимать и чужие страдания и чувствовать чужую боль. Так всё же, что с Вашей проблемой?

--Можно сказать, что проблема решена. Большое спасибо Вам!

--Да не за что. Я очень рад, что как-то смог поспособствовать этому. Ну,  что ж, удачи Вам. До свидания.

--До свидания, и хорошего здоровья Вам.

Я была ошарашена услышанным. Мне срочно нужно было с кем-то поделиться. И, конечно, эти кто-то были Савченки. Но я знала, что Оля сейчас находится в больнице. Проходит предоперационные процедуры. Я уже навещала её там.  И сейчас, купив на базаре яблок, я решила пойти к ней. В коридоре больницы, около Олиной палаты, в ожидании свидания с ней, сидели Виктор и Лена с сыном Олежкой. Выглядел Виктор неважно. Заметно осунулся, в глазах, обычно весёлых и даже озорных, появились оттенки беспокойства и тревоги. Он обрадовался моему приходу. Из его рассказа я узнала, что операция назначена на завтра.

--Врач сказал, что, если опухоль окажется такой, какой показала рентгеноскопия, то вероятность успешного исхода операции достаточно высока.

Наконец, нам разрешили зайти в палату. Оля, ужасно исхудавшая, сидела на краю кровати и радостно улыбалась нам. Больно было видеть её тонкие руки, иссиня бледное лицо, на котором  выделялись, ставшие большими, её, обычно с лукавой искоркой, карие глаза. И не было в них ни тревоги, ни сомнений, а только радость видеть нас. Больше того, мне казалось, что она хотела ободрить нас, особенно Виктора, который, с плохо скрываемой болью, смотрел на неё. Она усадила рядом с собой не кровать Олежку, обняла его и стала расспрашивать Лену и Виктора как дела у них дома, на работе, как учится Олежка. Они подробно отвечали на все её вопросы. Олежка прижался к ней, взял её руку и стал гладить её. И эта картина вызвала у меня чувство нежности, смешанной с болью. Глаза стали набухать от подступающих слёз, и я открыла сумочку и стала искать платок. Видимо, заметив моё состояние, Оля обратилась ко мне.

--Соня, а как у тебя дела?

Я рассказала о последних событиях, произошедших у меня дома. И я видела, что она была рада за меня.

--Ну вот, наконец, ты сможешь хоть немного отдохнуть от того кошмара, что происходил в вашей квартире.

Когда мы стали прощаться, я обняла её и почувствовала, какой хрупкой и  беззащитной она стала, и слёзы снова выступили на моих глазах. Мне вдруг показалось, что Оля уходит от нас, совсем уходит. И мне не хотелось её отпускать ни на операцию, ни вообще никуда.  В этот момент она была для меня самым близким, самым дорогим человеком.

После операции выяснилось, что опухоль дала метастазы и что есть необходимость в проведении ещё одной операции. Но гарантии на её полное выздоровление врачи не давали. А пока Олю выписали из больницы. Я всё своё свободное от работы время проводила у Савченок. По очереди с Леной мы убирали в квартире, готовили, стирали. У Оли были сильные боли, и ей приходилось принимать сильнодействующие обезболивающие лекарства. Она почти ничего не ела и таяла на глазах. На Виктора невозможно было смотреть. Он, приходя с работы, часто садился около Оли на постели, гладил её плечи, волосы, что-то говорил, а иногда просто смотрел на неё любящими глазами. И это было невыносимо.

Вторую операцию Оля не перенесла. Потом были похороны, поминки, убитый горем Виктор. Всё это для меня происходило, как в каком-то кошмарном тумане. Мы с Леной что-то предпринимали, я как-то откликалась на происходящее, но всё делала автоматически, бессознательно, а перед глазами у меня стояло Олино лицо, то, которое запомнилось мне, когда я посещала её в больнице. И снова я осталась одна. Я приходила сюда снова на 9 и на 40 дней, помогала Лене организовать поминки...

Прошло несколько месяцев с того дня, как увезли Севку. В нашей квартире установился относительный покой. Иногда поругивались между собой Никитишна и Нюрка, но не было у Нюрки прежнего азарта. Фёдор по-прежнему предавался своей страсти, а иногда не приходил домой на ночь, после чего у них в комнате происходили бурные разборки. Но вот, с некоторых пор Нюрка стала выпивать, приводить к себе в гости мужиков. По выходным у неё стали собираться компании. Пьяные оргии не ограничивались только Нюркиной комнатой. Зайдя однажды в кухню, чтобы набрать воды, я обнаружила там полуголую девицу, над которой, натужно пыхтя, трудился пьяный детина. И в такие дни мне приходилось сидеть, запершись в своей комнате. Даже Никитишна не высовывала свой вездесущий нос со своей жилплощади, боялась. И снова жизнь становилась невыносимой.

Однажды в городе я встретила Виктора. Он обрадовался нашей встрече. Я тоже. Ведь никого в этом городе ближе его у меня не осталось. За то время, что я не видела его, он, как мне показалось, постарел, добавилась седина в его волосах, но глаза остались такими же живыми, как прежде, хотя нет-нет да и проскальзывали в них оттенки грусти. Было предвечернее время, неяркое осеннее солнце уже клонилось к горизонту. Приближались вечерние сумерки, и он предложил провести этот вечер в ресторане. Я с радостью согласилась. Так много хотелось расспросить его, а ещё больше, поделиться, рассказать о своих проблемах.

За ужином в ресторане мы не могли наговориться. Столько событий произошло в нашей жизни за время, которое минуло с тех печальных дней, когда мы прощались с Олей. В ресторане он рассказал мне, что вскоре после похорон Оли он сам попал в больницу. Стало сказываться старое ранение. Врачи не решились удалять осколок, который засел в его груди слишком близко от сердца. Порекомендовали стараться меньше волноваться.

--Теперь я веду размеренный образ жизни. Отказался от должности директора радиомастерской, работаю рядовым инженером. Такая работа мне нравится, она даже действует на меня успокаивающе.

Он расспрашивал меня, как я живу. Я отвечала на его вопросы, но о моих квартирных бедах коснулась лишь вскользь, хотя и хотелось излить перед ним всю свою душу. Мы договорились, что в следующую субботу съездим вместе на кладбище, где похоронена Оля. После ресторана он проводил меня до моего дома, и мы ещё долго стояли около подъезда, и казалось, нашим беседам не будет конца.

В субботу, во второй половине дня мы пришли на кладбище. Кое-где у могилок были группы людей, пришедших сюда помянуть своих близких. День был прохладный, нет нет да и накрапывал мелкий моросящий дождик. Дорожки были мокрыми, а листья кустарников, которые окружали могилки, блестели тёмно-зелёным глянцем. На могилке Оли уже был установлен памятник с большой  фотографией на овальной металлической пластине. Я смотрела на неё и вспоминала наши встречи, беседы, и слёзы застилали мне глаза. И я подумала, почему мне так не везёт в жизни. Почему я всю свою жизнь постоянно теряю близких мне людей?  Может быть, это меня за какие-то грехи Бог наказывает. Но как я ни старалась, не могла вспомнить, чем я провинилась перед ним и людьми. Виктор почувствовал моё состояние, приобнял меня за плечи, и так мы долго стояли в полном молчании. И мне вдруг стало легче и захотелось прижаться к нему, и ни о чём не думать.

На своём старом «Москвиче» он подвёз меня к моему дому. Мы вышли из машины и остановились около подъезда. Было темно, безлюдно, но из открытой форточки Нюркиного окна неслись звуки буйного веселья. Смешивались пьяные мужские голоса с женским повизгиванием. Виктор посмотрел в сторону окна, а потом на меня.

--Это у вас?

--Ну, а где же ещё?  У Нюрки гости.

Виктор помолчал, что-то обдумывая. А потом сказал:

--Поедем ко мне. Переночуешь у меня на диване, в гостиной комнате

--Неудобно, Виктор Степанович.

--Что неудобно? На диване? Давай, я буду спать на диване, а ты в спальне.

--Да нет. В другом смысле.

--Да брось ты. Ты что, девочка? Да и перед кем нам нужно отчитываться? А  если пойдёшь к себе, ты сможешь спать в таком бедламе? Поехали!

И я согласилась.

В квартире у Виктора сохранился тот же порядок, какой был при Оле. Все вещи стояли на тех же местах, как и больше чем полгода назад. На вешалке из оленьих рогов висела Олина соломенная шляпка, которую обычно она носила летом, а на письменном столе ровной стопкой лежали Олины учебники и тетради. И казалось, что ещё немного, и появится  сама Оля. Но появился Виктор, он принёс из кухни нехитрую еду и на половину опорожнённую бутылку вина. Мы выпили за Олю, поужинали, а потом я долго рассматривала альбомы с их старыми фотографиями. Назавтра утром Виктор предложил мне сходить в театр.

--Ты знаешь, с тех пор, как умерла Оля, я ещё ни разу не был в театре. А с ней мы часто посещали его. Там очень неплохие спектакли, да и актёры очень хорошо играют.

Билеты нам удалось купить с рук. Шла пьеса Лопе де Вега «Собака на сене». После спектакля Виктор проводил меня до моего дома. На этот раз здесь было тихо. Прощаясь, Виктор сказал:

--Соня, ты не стесняйся. Когда у вас в квартире будет очередной загул, приходи ко мне. Только предварительно позвони, а в общем-то можешь и не звонить, а просто приходи, для меня это будет приятным сюрпризом. Как правило, по вечерам я бываю дома.

--Ну а как  это  будет воспринято Леной, ведь она может подумать, бог знает, что.

--Во-первых, они очень редко навещают меня. У них полно своих забот. Чаще я бываю у них. А во-вторых, что, я не могу приглашать к себе своих друзей? И почему её это должно волновать? Я дам тебе ключ от квартиры. И даже, если меня дома не будет, ты можешь располагаться там.

И с некоторых пор, иногда, когда находиться в моей квартире становилось невыносимо, я приходила к Виктору. Он настоял, чтобы я обращалась к нему просто по имени, без отчества. То время, что мы проводили вместе, были для меня отдушиной от моего одиночества. Мы беседовали на разные темы. Он рассказывал о том, как они познакомились с Олей, о различных военных эпизодах. Я же, о том нашем необычном знакомстве с Володей, о моих родных. Иногда я читала ему стихи. И он слушал их с особым вниманием. Нам было интересно друг с другом. А на мой день рождения он пришёл сам ко мне с цветами. Выложил из своего портфеля на стол бутылку Массандровского портвейна «Улыбка», коробку шоколадных конфет и маленькую коробочку, в которой оказались золотые серёжки с тёмно-красными рубинами. Для меня это был неожиданный и очень трогательный подарок. Я уже не помнила, когда это было, чтобы обо мне позаботились, как о женщине. И я не смогла сдержаться, обняла его и поцеловала. И в эту ночь мы уже спали вместе на моей полутораспальной кровати. Мы любили друг друга. Но это была совсем не та любовь, которая у меня была с Володей, сумасшедшая, умопомрачительная. Мы любили друг друга, и тихая радость  переполняли меня всю. Как после долгой и утомительной дороги путник, наконец, находит приют, в котором можно сбросить тяжёлую ношу и спокойно и надёжно отдохнуть, так и я освободилась от угнетающего груза одиночества, который постоянно носила в себе, и, наконец, облегчённо вздохнула. Теперь я с нетерпением ждала очередной субботы, чтобы следующие два выходных дня провести рядом с любимым человеком. И были эти дни днями тихих праздников. Мы посещали театр, ходили в кино, выезжали за город, на природу, а вечера и ночи отдавали взаимному общению и любви. Во время отпуска мы уехали на море, в Крым. Там, в Коктебеле, мы сняли комнату у одной  хозяйки, Маруси. Её дом находился в 100 метрах от берега моря и 500-х метрах от Дома Творчества Союза советских писателей, бывшей усадьбы большого русского поэта Максимилиана Волошина, где проводили лето известные советские писатели, поэты, артисты, с некоторыми из которых мы познакомились лично. Мы сидели на выложенной из камней скамеечке около могилы Волошина, и видели выступающую в море гору, по своему очертанию напоминающую профиль Александра Пушкина. В сердоликовой бухте, в прибрежной гальке, мы искали и находили особые камешки, светящиеся изнутри красным огоньком. Это и были сердолики. А по вечерам, уже лёжа в постели, мы слушали шум морского прибоя и засыпали, счастливые, убаюканные этим шумом. В последний вечер нашего пребывания в Коктебеле мы взяли с собой одеяла, ушли на безлюдный участок берега, и там провели прощальную с морем ночь. А утром, забросив в море монеты, как обещание вернуться, мы возвратились в нашу комнату и стали готовиться к отъезду.

Так прошли два года. Виктор вышел на пенсию, а мне до пенсионного возраста тоже оставалось совсем ничего, но я пока не собиралась оставлять школу. Мне нравилось приходить в класс, видеть заинтересованные глаза своих учеников и уводить их в мир прекрасного. А что может быть прекрасней, чем литература. Что, как не литература, сможет больше нам рассказать о прошедших событиях в жизни людей, об участниках этих событий, передать мысли и чувства героев, заставить нас переживать вместе с ними. И снова моя жизнь обрела какую-то устойчивость, смысл. И даже мои квартирные неурядицы не могли нарушить то чувство покоя и тихого счастья, которое, наконец, поселилось в моей душе. И ничто, казалось, не должно было омрачить наши оставшиеся годы. Но вот однажды Виктор предложил оформить наши взаимоотношения официально.

--Хватит тебе мучиться в своей коммуналке в обществе алкоголиков, врождённых злопыхателей и умалишённых. Будешь жить у меня. А ещё вариант, обменяем мою квартиру и твою комнату на лучшую квартиру или лучший район.

--Не надо, Виктор, ничего менять. Ведь нам и так хорошо, и не надо нам лучше.

Я боялась за своё счастье, ощущала его ненадёжность и опасалась потерять то, что уже имела. Жизнь была не очень ласкова ко мне, она научила меня беречь каждое счастливое мгновение и относиться к нему, как к чему-то очень хрупкому, что может разбиться, разрушиться при малейшем прикосновении к нему.

--Но почему, Соня? Ты не веришь в прочность моих чувств к тебе? Или есть тут какая-то другая причина?

--Не знаю. Но я интуитивно чувствую, что ничего не следует менять.

Но Виктор был настойчив. И, в конце концов, я уступила, но на душе всё же затаилась тревога. Мы стали готовить необходимые документы для ЗАГСа, но я всё оттягивала время окончательной подачи заявлений, чего-то ждала. И дождалась.

Однажды вечером, когда я готовилась ко сну, раздался звонок в нашу квартиру. Три звонка, это значит ко мне. Я открыла дверь. На лестничной площадке стояла Лена.

--Можно зайти?

--Конечно, Леночка, заходи.

Мы прошли в мою комнату. Я заметила, что лицо Лены было не такое, какое я обычно привыкла видеть. В нём было что-то недоброе, напряжённое. И что-то ёкнуло у меня под сердцем.

--Хочешь чаю?

--Нет, не хочу. У меня к Вам, Софья Наумовна, серьёзный разговор.

Обычно она обращалась ко мне на «ты» и только по имени, а тут «Вы» и «Софья Наумовна». И тон, резкий, неприятный.

--Я слушаю тебя, Лена.

--Нам сказал отец, что вы решили пожениться и официально зарегистрировать ваш брак.

--Да, это так, на этом настаивает Виктор Степанович.

--Зачем Вам это нужно? Разве Вас не устраивает то,  какие отношения у Вас сейчас? Может быть, Вы хотите стать обладательницей квартиры отца после его смерти. Хорошо, что я заставила его прописать к нему Олежку.

--Лена, о чём ты говоришь? О какой «его смерти»? Побойся бога, не накличь беду. Да не нужна мне его квартира, мне нужен он сам. Ведь я его люблю, и он любит меня. А он хочет, чтобы наши отношения имели характер  не как между любовниками, а как между мужем и женой. А меня вполне устраивает то, что  я имею сейчас. И большего мне не надо.

--Ну, в общем, я Вас предупредила. Квартира останется Олежке, чего бы мне это не стоило.

И она ушла. А я осталась, обессиленная, униженная, и не знала, что мне делать дальше.

Я продолжала бывать у Виктора. Нам по-прежнему было хорошо вместе, но о регистрации нашего брака мы больше не говорили, как будто забыли. Я видела, что Виктор изменился, видимо у него с дочерью был очень серьёзный разговор, который сильно повлиял на  настроение и даже на его мироощущение. Он меньше шутил, часто замолкал, о чём-то задумываясь, в его глазах реже появлялись лукавые искорки, которые так нравились мне. И я поняла, что он чувствует себя виноватым передо мной. И тогда я решилась на откровенный разговор с ним.

--Виктор, я вижу, что ты расстроен чем-то. И я, наверно, знаю, чем. У тебя был не очень приятный разговор с Леной?  Так ведь?

Он вскинул на меня удивлённый взгляд.

--Да,-- протянул он,--Но ты то откуда знаешь об этом?

--Лена была у меня, и мы обо всём договорились. Я объяснила ей, что меня вполне устраивают наши отношения с тобой такие, какие они есть в настоящий момент, и ни на что большее я не рассчитываю и, больше того, не хочу. А мне кажется, что ты чувствуешь какую-то вину передо мной, и это гложет тебя. Так забудь об этом. Я люблю тебя, и этого мне достаточно.

--Вот негодяйка! Активная негодяйка!  Приходила даже к тебе! Она уже списала меня. Считает, что мне уже пора на погост. Не понимает, что я ещё живой человек, который тоже может хотеть счастья, хотеть жить активной и, по возможности, счастливой жизнью. И как больно всё это узнать от своей родной дочери.

Он был очень расстроен, и я уже пожалела, что затеяла этот разговор. А эту ночь мы  особенно нежно любили друг  друга.

Всё как будто стало на свои места, наши отношения продолжали быть такими же, какими были до этого, но Виктора продолжала терзать обида на дочь. Он перестал бывать у них. Но с внуком, в котором он души не чаял, отношения сохранились. Олежка часто бывал у деда. Тот помогал ему по математике, физике. Когда это происходило при мне, я видела, как увлечённо они обсуждают различные новинки радиотехники. Тут их интересы совпадали. Иногда навещала Виктора и Лена с мужем, но это всегда происходило в моё отсутствие. О чём они говорили между собой и в каких тонах, я не знаю, но однажды мне в школу позвонил муж Лены и сообщил, что Виктора срочно положили в больницу, что у него были сильные боли в области сердца. Я тут же побежала в больницу. Врач, с которым мне удалось побеседовать, сказал, что настоящее состояние Виктора связано с давним его ранением. Осколок, который остался у него в груди, расположен в области грудной аорты c проникновением в её ткань. В своё время его не стали удалять, видимо, потому, что была опасность задеть аорту, а это могло привести к смертельному исходу. Тогда рассчитывали, что осколок зафиксируется и со временем обрастёт рубцовой тканью. А сейчас, очевидно, либо в связи с повышением давления  крови, либо в результате какого-нибудь нервного стресса, произошло смещение осколка, и это сказалось на состоянии больного. Конечно,  можно попытаться оперативным путём удалить осколок. Но это так же опасно, как и оставить его в том месте, где он находится в данный момент, так как может привести к возникновению спонтанного кровотечения. Может быть, его расположение снова стабилизируется. Поэтому они решили понаблюдать за больным и лишь потом принимать окончательное решение.  Когда мне разрешили войти в палату, я встретила благодарный взгляд Виктора. Он лежал, подключённый к кардиографу и капельнице, и впавшими глазами смотрел на меня. Он как-то сразу сдал, бледное лицо его, казалось, уменьшилось в размерах. Медсестра предупредила меня, что ему нельзя волноваться и, желательно, как можно, меньше говорить. Мне было дано на свидание 10 минут. И почти все эти отпущенные нам минуты, мы, молча, разговаривали друг с другом. А назавтра утром мне сообщили, что этой ночью Виктор скончался. Война, после которой прошло почти тридцать лет, довершила своё дело.

Несколько дней я была не в себе. Я лежала в постели, запершись в своей комнате, и мрачные мысли не отпускали меня. Зачем я живу? Почему, как только в моей жизни наступает светлый период, ему на смену обязательно приходит беда. И мне вспомнились те впечатления, которые я испытывала, когда читала «Историю еврейского народа» профессора С.М.Дубнова, изданную в Санкт-Петербурге ещё в 1912 году и случайно купленную в букинистическом магазине. И судьба моего народа мне очень напомнила мою собственную. Те же короткие периоды, когда он мог как-то перевести дух после очередного испытания, а затем новые, ещё  более тяжёлые, испытания. Но народ вечен, а мой век короток, и хватит ли его на то, чтобы дождаться  хотя бы ещё одного дня, когда  мне снова захочется жить и радоваться жизни.

Похороны Виктора состоялись на третий день после его смерти. Я на них не пошла. Я не хотела встречаться с Леной и её мужем. А с Виктором мы уже попрощались, когда я была у его постели в больнице в последний день его жизни. А на следующий день после похорон я пришла на кладбище и долго сидела около свежего холмика на его могиле, и вспоминала, вспоминала, вспоминала... Слёзы капали на могилку и тут же впитывались ещё рыхлой землёй, оставляя на ней тёмные следы,  следы моей такой счастливой и такой горькой судьбы.

И снова я окунулась в мутную атмосферу коммунальных склок и разборок. Но теперь они стали для меня ещё более тягостными  и более невыносимыми.  Нюрка совсем спилась. Теперь её собутыльниками стали бомжи из соседних пивнушек. Её сыночек так и остался в Гедеоновке, но только перекочевал из отделения для несовершенных, в отделение взрослых идиотов. Фёдор более полугода лечился от алкоголизма в принудительной лечебнице. Ему даже вшили куда-то под лопатку ампулу с каким-то препаратом, который якобы при употреблении даже малых количеств алкоголя должен приводить к тяжёлым последствиям. У кого-то, может быть, и были такие последствия, но не у Феди. Его организм, закалённый многолетними тренировками в этом виде «спорта», преодолел и это препятствие. Тем более, что теперь у него появился близкий партнёр, соседка Нюрка. Этот факт ещё больше усилил напряжение между Нюркой и Никитишной. Но что бы там ни было, а всё равно во всех бедах Никитишна по-прежнему винила евреев. При каждом моём появлении в местах общего пользования я слышала вдогонку шипение своей соседки: «жидовка», «жиды порхатые».

Надо было что-то решать. После того, как Брежнев по-пьяни, а может быть, по мыслительной слабости своего постепенно атрофирующегося мозга, подписал Хельсинские соглашения, появилась слабая возможность уехать из Советского Союза, поменять страну своего постоянного проживания. И я решилась. Я написала Ильюше письмо с просьбой прислать мне вызов. А потом  продублировала эту просьбу по телефону. И, наконец, однажды, когда я пришла с работы домой, в коридоре меня встретила слегка поддатая Нюрка.

--А с тебя причитается.

Она пошла к себе в комнату и вынесла довольно большой конверт из толстой  коричневой бумаги и стала им помахивать перед моим носом.

--Это надо обмыть! - заявила она торжественно.

Из своей конуры выполз Фёдор, и на его лице тоже было написано радостное предвкушение. Я поняла, что это было за письмо. Сердце моё учащённо забилось. Я вынула из своей сумочки пятирублёвую банкноту и отдала её Нюрке. Взяла конверт, он был вскрыт. Я удивлённо посмотрела на Нюрку.

--Это--падла Никитишна. Это она взяла из почтового ящика  письмо, хотела прочитать, а я отобрала. Чуть не подрались.

Я поблагодарила Нюрку и ушла к себе в комнату. Тут же раздался хлопок входной двери, это Фёдор побежал с моей пятёркой в магазин. Я вынула упакованную в запаянный целлофан пачку бумаги. Это был «Вызов». Министерство иностранных дел Израиля сообщает, что мне разрешён въезд в Израиль в качестве иммигранта. А ещё—обязательство моего брата принять меня и обеспечить на первых порах всем необходимым. Вызов оформлен в трёх экземплярах на трёх языках: русском, английском и иврите. И всё это скреплено печатями и подписями. Наконец я получила то, что с таким нетерпением ожидала. И тут же меня охватил страх. Ведь теперь мне предстояло иметь дело с органами, с людьми в милицейской форме. А с некоторых пор я как огня боялась их...

Это было вскоре после того, как я вернулась из Тюмени и стала работать в школе. В классе, в котором я была классным руководителем и преподавала литературу, математику вёл Семён Григорьевич Буевич, Сёма, как я называла его. Был он года на 4 младше меня, сильно близорукий, рыжий, с россыпью веснушек на добродушном лице и белыми ресницами под толстыми линзами очков. Но  математиком он был отменным. Кроме математики  увлекался литературой, живописью. На этой почве мы с ним  и сдружились. Однажды я встретила его в городе. Он, радостно улыбаясь, тащил, прижимая к груди, большой альбом.

--Софья Наумовна, посмотрите, что я купил в «Букинисте»!

Это был альбом с красочными репродукциями картин Эрмитажа. Мы решили где-нибудь присесть, чтобы внимательно просмотреть его. Рядом был Парк Культуры и Отдыха. Дело было ранней весной и, как выяснилось потом, парк официально ещё не был открыт. Но ворота парка были раскрыты, и мы вошли в него. Нашли удобную скамейку и стали рассматривать картины великих художников, собранные в Эрмитаже, в котором нам самим ещё не удалось побывать. И вдруг перед нами возникли две фигуры в милицейской форме.

--Вы чаво здеся сидите?

--А почему нам нельзя здесь сидеть? - вопросом на вопрос ответил Сёма.

--Пачаму, пачаму...А потому, что парк закрыт. Убирайтесь отсюда.

--А нельзя ли немного повежливей?

--Гля ка, Коля,  он ещё  спорит. Видал? Бери ка его, отведем в отделение. Там с ним поговорят оч-чень вежливо!

Они заломили Сёме руки за спину, и так, держа его и подталкивая в спину, вывели из парка. Я шла следом, неся в руках альбом, и пыталась уговорить их отпустить его, но всё было бесполезно. У него упали очки. Я подняла их и несла следом. Отделение милиции было рядом с парком. Его завели в комнату, где за столом сидел  лейтенант милиции, и усадили на стул перед столом. Я обратилась к лейтенанту, но он оборвал меня.

--А Вас не спрашивают. Сядьте вон на тот стул и не вмешивайтесь. -А потом обратился к одному из милиционеров,--Докладай.

И тот доложил, что мы находились в парке, который ещё не открыт. А когда нам предложили покинуть парк, Семён стал пререкаться с ними, сопротивлялся. Вот и пришлось его доставить сюда. Я возмутилась,--Это не правда! - Но мне пригрозили, что, если я буду вмешиваться, меня выведут из помещения. Семён сидел перед лейтенантом, растерянный, растрёпанный, близоруко щуря глаза, и ничего не говорил. Лейтенант стал заполнять протокол задержания. Он задавал вопросы: фамилия, имя, отчество, адрес и так далее. Семён отвечал.

--Образование?

--Высшее.

И этот ответ ужасно возмутил присутствующих. Это для них было, как красная тряпка для быка.

--Высшее! Так ты учё-най! а безобразничаешь. Из-за вас, таких учёных, весь бардак в стране. Итак, запишем: «23 апреля 1952 года, в 19 часов 30 мин. гр. Буевич Семён Григорьевич находился в Парке Культуры и Отдыха, где и нарушил общественный порядок». А в самом низу листка лейтенант поставил свою подпись.

--Ознакомьтесь, а на обратной стороне напишите «Согласен». А если не согласен, - он  уже перешёл на «ты» и  угрожающий тон, - пиши свои объяснения.

Семён взял протокол, поднёс его близко к глазам. Он выглядел растерянным, и только тут я поняла, что без очков он ничего не видит. Я вскочила со стула и подала ему очки. Он прочитал написанное, а потом спросил:

--Так чем же я «нарушил общественный порядок»?

--Меньше болтай, а пиши. Нам некогда с тобой размусоливать.

Семён перевернул лист. Там часть бланка была отведена под объяснение задержанного. Он на минуту задумался, взглянул на меня, а потом написал: «Да, я, действительно, 23 апреля был в парке. Но всё моё «нарушение» выразилось лишь в том, что я сидел на скамейке с женщиной, и мы рассматривали альбом репродукций Ленинградского Эрмитажа». И подписался. Имя женщины он не указал, видимо, потому, что не хотел впутывать меня в это дело. После этого нас отпустили. Мы вышли из отделения, растерянные, оглушённые, и в то же время немного успокоенные. Мы рады были, что на этом всё кончилось, что закончился абсурд происходившего.

Но мы рано радовались. Прошло пару недель, и Семён получил приглашение на комиссию райисполкома. На комиссии среди прочих дел, рассматривался и вопрос о нарушении общественного порядка Буевичем С.Г. Было зачитано показание милиции, где после слов «нарушил общественный порядок» было ещё: «Сопротивлялся представителям милиции, выражался матом и даже пытался ударить милиционера». Господи, Сёма и «ударить». Да он даже не знает, как это делается, не говоря о том, чтобы «выражаться матом». Какие же мы глупые и неопытные. На том листке-протоколе задержания оставалось свободное место, куда можно было дописать что угодно, даже убийство. Нужно было прочеркнуть это свободное место, а Сёма не догадался, он не мог выразить недоверия нашим органам власти. Вот и поплатился. Комиссия не стала слушать его объяснений, не стала приглашать меня, как свидетеля происшествия, хотя я уговорила Сёму, что пойду с ним в райисполком. Она приняла решение оштрафовать виновника на 50 рублей с уплатой в течение 3-х дней...

С тех пор я до ужаса, до умопомрачения, стала бояться милиции, милиционеров. Встретив случайно на улице человека в серой милицейской форме, я вся покрывалась мурашками страха. Мне всё казалось, что он может здесь, прямо на улице, схватить меня, доставить в отделение, а там уже дело техники.

И вот теперь мне предстояло обратиться прямо в самое логово этой, так пугающей меня, организации. Я всё откладывала свой визит в ОВИР. Однажды я всё же пошла, но с полдороги вернулась, меня вдруг обуял дикий страх. Но выхода не было, и я решилась.

 

Читать дальше