Соня. Письмо. После побега.

 

 

Следующее письмо от Ильюши я получила  лишь через полтора года. Я очень переживала. Знала, что там была война. Знала, что она была победоносной. Но всёже волновалась, волновалась за своего единственного братика. И, наконец, оно, это письмо, пришло.

«Дорогая моя сестричка, Соня, здравствуй!

Получил твоё письмо, хотя и с большой задержкой. Мне тоже не удалось сразу ответить тебе. Ты неверно знаешь, какие события происходили у нас в этом году. Мы опять отстаивали своё право на существование. Мне тоже пришлось   принять участие в прошедшей войне. У нас эту войну назвали «Шестидневной». Я прошёл её очень удачно, даже не был ранен. Теперь будем ждать, когда в очередной раз нам придётся брать в руки оружие. Ведь наши враги не унимаются. Ну ладно, об этом хватит. Теперь о тебе. Очень рад, что у тебя, как ты пишешь, всё  хорошо, что у тебя интересная работа. Проблему с соседями, конечно, нужно как-то решать.  Но самое главное, это твоя личная жизнь. Нельзя человеку жить одному. Нужно, чтобы рядом был кто-то. Конечно, это непросто вот так, с ходу, решить такой вопрос, но к этому надо стремиться.

У меня всё идёт своим чередом. Я и Мирьям работаем. Сынок растёт. Сейчас он ходит в детский садик. Подумываем о втором ребёнке. Хотелось бы девочку.  Пожалуй, это всё, что можно сказать о нашей жизни. Если бы не арабы, то жить в нашей стране можно было бы отлично. Ну а теперь вернусь к прошлому.

В предыдущем письме я рассказал, как мне удалось вырваться из гетто. Теперь, когда не стало ни мамы с Людочкой, ни Бори, ничто не могло меня заставить снова вернуться в это страшное место. Пользуясь тем, что я был мало похож на еврейского мальчика, я мог почти беспрепятственно бродить по городу. Необходимость как-то питаться заставляла меня чаще всего находиться около базара или на задворках немецкой казармы, где удавалось поживиться, иногда и не совсем честным путём, какой-нибудь пищей. Немцев я совсем перестал бояться. Ночи я проводил в одном из полуразрушенных домов, где соорудил себе постель из найденного тряпья. Был я оборван и грязен. Но поскольку было лето, то ветхость моей одежды не доставляла мне больших неудобств, а умывался лишь иногда, когда находил колонку, из которой ещё шла вода. У меня даже появились друзья из таких же беспризорников, как я. Но никому я не говорил, что я еврей и что сбежал из гетто. И вот однажды, когда я слонялся по базару с целью добыть себе что-нибудь съестного, меня окликнула деревенская женщина. Как я узнал позднее, она приехала на базар, чтобы продать немного картошки и на вырученные деньги купить мыла и соли. А тогда она незаметно подошла ко мне и шёпотом сказала по белоруски:

--Хлопчик, идзи за мной, памаги мне. Идзи  и не адворачивайся. А я дам цябе поисци.

Мы пошли к дальнему краю базара, где стояла её подвода. Там было безлюдное место. Она сложила свои покупки на телегу, протянула мне кусок пирога, а потом спросила.

--Хлопчик, как завуць цябе?

--Илья,--ответил я.

--Ты яурейчык?

Что-то было в этой женщине такое, что вызывало у меня доверие к ней, какая-то доброта, а в глазах её я видел искреннее участие. И я поверил ей. И рассказал ей всё, что произошло со мной. Она внимательно слушала, а потом сказала.

--Паедзешь са мной, дзетка. Будзешь жиць у нас. Але никому аб тым, што ты яуврейчик, не расказвай, сам забудзь, хто ты. Нават майму мужыку ничого не кажи. Ты на яврейчика не сподобен, а я цябе выратую. Будзешь помогаць мне по хозяйству. Завуць мяне Анця.

Мы сели на подводу и поехали. По дороге тётка Анця продолжала меня наставлять.

--Трэба прыдумать гисторыю аб тваей жизни. Ты всем будзешь гавариць, што твае бацки загинули у бамбёжку, и ты застался адзин и жил в подвале вашего парушеного дома. И никому не кажы, што с табою здарылося.

Выбравшись из города, мы проехали ещё километров пятнадцать, пока не оказались в самой глуши леса, где стоял одинокий домик с хозяйственными пристройками и небольшим огородом на задах. Во дворе дома была конура с большой собакой на цепи. Войдя во двор, Тётка Анця, обращаясь к бросившейся к нам собаке, сказала:--Черныш,  гэто свой!  Пес обнюхал меня, завилял хвостом и отправился назад, к своей будке.

Так я оказался в новой для меня семье. Тётка Анця познакомила меня со своим мужем, дядькой Василём, молчаливым бородатым мужиком, с густой шапкой нечёсаных волос, всегда чем-то занятым. Как я потом узнал, их взрослый сын был призван в армию и где-то воевал, а его семья смогла эвакуироваться. Дочка со своей семьёй ещё до войны уехала на Дальний Восток, строить новый завод. Дядька Василь до войны работал лесником. Было у него охотничье ружьё, силки на зайцев, верши и небольшая сеть для ловли рыбы в протекающей неподалеку маленькой речушке. Был у них и «секретный» от властей небольшой участок земли, расчищенный от деревьев и кустарника, расположенный в глубине леса, в двух километрах от дома. На нем они сеяли рожь, горох, фасоль. Здесь я прожил почти три года, с осени 1942 по весну 1945 года. Помогал по дому и присматривал за коровой и лошадью, задавал им корм. Я научился колоть дрова, топить печку, убирать в доме и даже печь хлеб из теста, которое с вечера готовила тётка Анця. Своего колодца у моих хозяев не было, и воду я носил из речки на коромысле. Поливал небольшой огородик, что примыкал к дому с задней его стороны. Всё это я делал с большим старанием, и мои хозяева были мною довольны. По осени мы ходили в лес собирать ягоды и грибы. В доме оказалось несколько книжек на белоруском и русском языках, а также библия, потрёпанная, ещё дореволюционного издания. Так как мне не с кем было общаться в отсутствие хозяев, то я всё свободное от домашних дел время проводил за чтением книг. За все время, что я жил у тётки Анци, сюда ни разу не наведывались немцы, и лишь однажды пришли местные полицаи, которые увели со двора корову. Причём произошло это в отсутствие хозяев весной 1944 года. Видимо, у них возникли серьёзные проблемы с продовольствием. Я побоялся препятствовать им в этом, а потому думал, что хозяева будут ругать меня. Но когда вернулись с поля хозяева, и я рассказал им, как всё было, дядька Василь крепко выругался, а потом сказал, что недолго им  ещё осталось здесь хозяйничать. И тогда я узнал, что советские войска уже близко от Минска. И, действительно, уже с середины июня у нас был слышен грохот артилерии, в небе над лесом стали пролетать самолёты с красными пятиконечными звездами. Мы все затаились в доме, боялись, что под конец к нам могут нагрянуть немцы. В сарае дядька Василь выкопал схрон, укрытый соломой. Но как-то так получилось, что наш лесничий домик война обошла стороной. Может быть потому, что поблизости не проходила никакая дорога, а только лесная колея, которая соединяла нас с остальным миром. Наконец, в первых числах июля стало известно, что советские войска освободили Минск и продвигаются дальше на запад. Я продолжал жить у своих хозяев, но мысль, побывать в Минске и увидеть свой дом, а может быть,  и остаться там, возникла и не покидала меня. Я надеялся, что, если отец жив, то он обязательно придёт туда. Я поделился своими мыслями с Анцей. Она понимала меня, но посоветовала ещё немного подождать.

--Вось нямнога уладзица, и мы пойдзем з табой у горад на базар и тады ж зойдем на тваю вулицу, а ужо патым будзем рашаць, як цябе зробить.

Прошло ещё более двух месяцев, наступила осень. Мои хозяева  сложили на телегу кое-что из выращеного ими на своём участке, и мы отправились в Минск. Сначала мы заехали на нашу улицу. То, что там я увидел, потрясло меня. Почти все дома, в том числе и наш дом, представляли собой пепелища. Делать тут было нечего, и мы отправились на базар.

Там я встретил своих старых друзей-беспризорников. Среди них были и новенькие. Один из таких новеньких плохо говорил по-русски. В его речи иногда проскакивали идишские слова. Я отозвал его в сторону, и мы разговорились. Звали его Янек. Он рассказал мне, что он из еврейской семьи, которая бежала в Советский Союз, когда немцы оккупировали Польшу. Они обосновались в белоруском городе Могилёве. Когда немцы напали на Советский Союз, его семья  решила эвакуироваться дальше на восток. Товарный состав, состоящий сплошь из открытых платформ, на котором ехали беженцы из Белорусии, неоднократно подвергался бомбардировкам немецкими самолётами. Во время одной из таких бомбардировок бомба попала в вагон, в котором разместилась их семья. Янека выбросило взрывной волной из платформы, и потому он уцелел. Но все его родные погибли. Янека подобрали и поместили в вагон с ранеными. В результате он оказался в детдоме в городе Златоуст. Весной 1944-го года, когда стало ясно, что фронт стал перемещаться в сторону западных границ, Янек сбежал из детдома и стал пробираться ближе к фронту с тем, чтобы вернуться в Польшу после её освобождения. Так он оказался в Минске. Сейчас он живёт во вновь созданном в Минске детском доме. Но как только советские войска освободят Польшу, он будет пробираться в свой родной город, Радом. Я предложил ему другой вариант.

--Скоро наступят морозы, а у тебя, судя по всему, тёплой одежды нет. Да и Польша пока под немцами. Давай, пойдём вместе, но только, когда сойдёт снег. У меня на границе с Польшей, в Бресте жил папин брат, мой дядя Миша. У него жена русская, тётя Мила. Может быть они живы. Там передохнём, а потом ты пойдёшь дальше. От Бреста до польской границы всего несколько километров.

Так и договорились. Янек показал мне, где находится их детдом, и мы распрощались. Когда я вернулся на базар, мои хозяева уже искали меня. Зиму я провёл всё в том же лесничьем домике. Перед тем, как покинуть своё надёжное убежище и моих радушных хозяев, состоялся мой разговор с тёткой Анцей. Я рассказал ей о моих планах. Она с пониманием слушала меня.

--А можа пагадзиць, кали скончицца вайна, тады и пойдзешь. А тым часом мы справим цябе адежку и дадзим грошей да и што паесць з сбою. Глядзи, да Брэста далёка. Як ты дойдешь зараз, кали усё парушана?

--Как-нибудь доберусь. Не могу больше ждать, хочу найти кого-нибудь из своих родственников. А вам большое спасибо за всё, что вы для меня сделали. Я никогда не забуду этого. Может быть ещё свидимся.

Через несколько дней я собрался в путь. Тётка Анця собрала мне котомку с продуктами, дала немного денег, перекрестила и напоследок сказала.

-- Я ужо звыклась з табой. Ты для мяне як сынок, и цяжко будзе растацця з табой. Хто знае, яка судзьбина чакае цябе. Хай бог будзе з табой.

На глазах её были слёзы. Она обняла меня, поцеловала. Я тоже не смог сдержать слёз. Так с заплаканными глазами я сел на телегу, где уже сидел дядька Василь. В Минске я распрощался и с дядькой Василём. Наше прощание было более строгим, но не менее трогательным.

Когда я подошёл к детдому, то увидел Янека, сидящего на окне разрушенного дома. Он спрыгнул с окна и побежал ко мне. Мы поздоровались.

--Ну вот, наконец! А то я уже хотел идти сам.

Он тут же скрылся в здании детдома. А через некоторое время вышел с котомкой, и мы отправились в дорогу навстречу неизвестности.

Не буду описывать наш путь до Бреста. Он был долгим и трудным. Но у нас была цель, и это придавало нам сил. Ещё не добравшись до Бреста, мы узнали, что закончилась война. Мы радовались вместе со всеми, с кем сводила нас наша дорога. И, наконец, мы оказались в Бресте. Я знал, где жила семья моего дяди Михаила. Мы как-то приезжали к ним, когда дяде исполнилось 50 лет. Но их дома не было. Не было и их улицы. А вместо неё были груды кирпичей и обгорелых останков. Не было и людей, у которых можно было хоть что-то узнать о судьбе тех, кто когда-то здесь жил. Я был в растерянности. Как быть дальше? Куда податься?  И тогда Янек предложил идти вместе с ним в его родной город Радом. И мы продолжили наш путь разочарований. Тогда ещё не было ни границ между государствами, ни пограничных застав, ни таможен. Мы свободно перешли границу и оказались в другой стране, такой же разрушенной и такой же неприкаянной. Оказавшись в городе Радоме, мы пошли к дому, в котором когда-то жила семья Янека. В доме жили совсем другие люди. Мы вошли в дом. Янек сказал женщине, открывшей нам дверь, что этот дом принадлежит семьи Шпигель, и он, Ян Шпигель, хотел бы поселиться здесь. Женщина изменилась в лице, стала кричать, что это из-за «таких Шпигалей»  немцы напали на Польшу. Что евреи виноваты в этой войне. И речи не может идти о том, чтобы мы могли претендовать на этот дом. В растерянности мы вышли на улицу, прошли несколько домов, пока не увидели около одного из них скамейку. Мы уселись на неё и стали думать, как поступать дальше, куда податься. Положение было безвыходное. Очень хотелось есть. Мы вытащили из сумки сухари, единственное, что ещё у нас осталось, набрали воды из колонки, которая находилась рядом, и стали есть. А в это время мимо нас проходил пожилой мужчина с мешком на спине. Он вёл за руку маленькую худенькую, с испуганными глазами, девочку. Я обратил внимание, что на её руке были выколоты какие-то цифры. Янек узнал мужчину. Это был их довоенный сосед, который жил в соседнем  с ними доме.

--Дядя Хаим, Вы узнаёте меня?  Я Янек Шпигель.

Мужчина остановился, вглядываясь в Янека. Потом подошёл к нему, обнял  и, ничего не говоря, стал тихо плакать. Странно было видеть плачущего мужчину. Девочка прижалась к нему и, что-то нашёптывая, гладила его по руке. Немного успокоившись, он присел к нам на лавочку и поведал ещё об одной  горькой судьбе еврейской семьи, которыми переполнена история этой войны.

Когда немцы оккупировали Польшу, первое, что они сделали, это согнали всех евреев в гетто. Ужасной была жизнь в гетто. За малейшую провинность людей расстреливали. Люди умирали от голода, от болезней, от тяжёлой трудовой повинности. Но потом их стали вывозить в  концлагеря смерти. Всю семью дяди Хаима тоже вывезли в Освенцим. Детей отправили в специальный лагерь. Жену дяди Хаима, как и других женщин, как он узнал позже, сразу отправили в ту часть лагеря, где были газовые камеры и печи для сжигания трупов. Дядя Хаим остался в живых лишь потому, что был он ювелиром и мог работать с золотом. Он переплавлял золотые зубы, коронки и украшения, изъятые у заключённых, в стандартные плитки, которые потом отправлялись в Германию. После освобождения Освенцима Советскими частями, он стал искать своих детей. В живых осталась только Симочка. Она была в лагере для детей, где над ними проводили какие-то медицинские опыты. Вскоре после освобождения недалеко от Освенцима были созданы лагеря для перемещённых лиц, в которых разместили тех, кто остался жив. Там он и нашёл Симу. В лагере было налажено какое-то питание и лечение, причём в основном на деньги американских евреев.  Врачами и психологами работали молодые парни и девушки из Палестины, как их называли, Пальмаховцы.  Вот в таком лагере какое-то время и жил дядя Хаим с Симой. Когда они немного окрепли, то решили вернуться домой. Но дома их никто не ждал. Их дом был занят другими людьми, которые не собирались уступать его законному хозяину. Им  негде стало жить и не на что питаться. По городу  расклеены плакаты антисемитского содержания. Есть даже опасность возобновления еврейских погромов. И поэтому дядя Хаим решил вернуться снова в лагерь, из которого они ушли.

Мы, молча, слушали печальную повесть о жизни, которую поведал нам дядя Хаим, сравнивали её со своей и понимали, что у нас одна судьба. Нам тоже некуда было деваться, и мы пошли вместе с ними. Там всё-таки была какая-то надежда.

А в лагере была своя жизнь. Нас приняли как своих. Здесь почти все говорили на общем, знакомом нам, языке. На идиш. Всю организацию лагерной жизни взяли на себя палестинские парни и девушки, крепкие, весёлые, энергичные, неизвестно как попавшие сюда. В одном из бараков разместилась школа, где дети изучали обычные школьные предметы. Одним из предметов был иврит. Был здесь и медпункт с несколькими больничными койками. Действовали и кружки самодеятельности. Нас готовили к переселению в Палестину. Нам объяснили, что англичане, под чьим протекторатом находится Палестина, препятствуют переселению туда евреев. Переправка нас в этот уголок мира будет осуществляться нелегально. Поэтому мы должны хорошо знать географию Палестины, некоторые обычаи и, хотя бы, немного иврит с тем, чтобы, если нас задержат английские власти, мы смогли сойти за старожилов страны.

Прошло несколько месяцев, и мы стали готовиться к переброске нас в Палестину. Польша, в которой так неуютно было евреям, вдруг стала препятствовать нашему выезду из страны. Это усложняло  задачу. Не буду описывать, как мы, целой колонной, не издавая и звука, молча, по ночам, скрываясь от польских полицейских, в стороне от дорог, пробирались к чехословацкой границе, перейдя которую еле перевели дух. В Чехословакии нас посадили в заранее подготовленные крытые грузовые машины, которые отвёзли нас к границе с Австрией. А затем была Австрия, Италия, в одном из портов которой нас ожидал заранее подготовленный старый грузовой корабль, переоборудованный для перевозки пассажиров. Более двух суток мы находились в море, и, наконец, причалили к какому-то пустынному берегу Палестины.  Подойти к берегу корабль не смог, и нам пришлось добираться до него чуть не по горло в воде. Маленьких детей несли на спинах Пальмаховцы. А затем нас переправили на грузовиках по разным населённым пунктам. Так мы с Янеком оказались в кибуце «Яд-Мордехай». Вся эта дерзкая операция по нашей переброске на историческую родину была организована палестинскими евреями на средства еврейских организаций в Америке.

Так я оказался в Израиле. А потом была война за независимость, в которой пришлось принимать участие и нам. Я был ранен в ногу и сейчас немного хромаю. Потом была учёба в школе, университете, и вот сейчас я работаю в одной из больниц Израиля. Со своей будущей женой я познакомился ещё там, в лагере под Освенцимом. Потом нас раскидало по разным местам в Израиле. Но вот четыре года назад мы снова встретились, а через год после этого мы зарегистрировали наш брак. А потом появился на свет и наш первенец. Вот, пожалуй, и всё о том, как судьба забросила меня в эту далёкую и такую, ставшую для меня близкой, страну, пожалуй, единственную, где, не боясь, а даже с гордостью, можно заявлять, что ты еврей. И за эту землю я готов на любые жертвы. Нет у меня другого места на Земле, где я мог быть уверенным, что меня  с презрением не обзовут жидом.

Соня, твоё фото я получил. Ты почти не изменилась. Такая же красивая, какой я помню тебя, когда ты в 40-м году приезжала в Минск. Очень хотелось бы встретиться. Неужели нам никогда не удастся обнять друг друга. Но знай, что здесь тебя ждут. И если наступит такой момент, что это можно и нужно будет сделать, то я немедленно вышлю тебе вызов.

Пиши! Всегда очень жду твоих писем. Высылаю наше фото.

Целую, твой брат, Элиягу.  15.02.68.»

На фотографии, которую он мне прислал, были изображения трёх счастливых людей. В молодом мужчине трудно было узнать моего маленького братика, разве только глаза. Рядом стояла симпатичная черноволосая, с тёмными глазами, женщина, Мирьям. А между ними малыш, мой племянник, Нахум. Какое же у него уменьшительное детское имя? Надо спросить. Я купила соответствующего размера рамку. И повесила эту фотографию на стену над моим столом.

Теперь наша переписка стала более регулярной. Примерно раз в год я получала весточку из Израиля. А через какое-то время стало возможным вести её напрямую, а не через Польшу. Больше того, я узнала и номер телефона Ильюши, и иногда связывалась с ним из переговорного пункта.

 

Читать дальше