Соня. Коммунальная квартира

 

 

Коммунизм, коммунистическое общество, коммунальная квартира. Кто придумал и ввёл в нашу жизнь эти жуткие, бесчеловечные слова. Безответственные теоретики, окрылённые, своим «открытием», их ярые  последователи-практики,  измордовавшие, искалечившие целые поколения, миллионы человеческих жизней. Что вы натворили с людьми. Не знали, не понимали вы психологии человека, чужды и не понятны были вам, обуреваемым  своими идиотскими идеями, стремления простых людей жить своей личной, а не общественной, жизнью, в своём, а не коммунальном жилье, своими, а не общими, горестями и радостями. Не учли, что у каждого человека есть свой внутренний мир, свои представления о хорошем и плохом, о прекрасном и безобразном, и невозможно всех заставить думать и поступать одинаково. И нет, и не может быть, единого «общественного сознания», «общественного мнения». А когда употребляют эти понятия, то имеют в виду только нечто усреднённое. Будь на то моя воля, я запретила бы использовать в русском языке любые слова, начинающиеся с сочетания «коммун...», как нецензурные, мракобесные, противоестественные человеческой натуре, предала бы их анафеме...

Я поднялась на наш этаж, подошла к двери своей квартиры. Там, в нашем коммунальном обиталище, происходило очередное Мамаево побоище. Казалось, дверь вот-вот сорвётся с петель под напором волн вражды и ненависти, заполняющей все кубометры нашего жилья. Я своим ключом открыла дверь. Никто  не обратил на это внимания, были увлечены страстями взаимных обвинений.

--Это твой недоносок загубил мой чайник. Я с тебя, паразитка, не слезу, пока не заплатишь,--визжащим фальцетом кричала  Никитишна.

--А б-больше нек-кому,--бубнил, поддакивал её пьяненький муженёк Фёдор. Он еле удерживался на ногах, качался, а его мутные глаза то и дело  прикрывались серой плёнкой век. Голова наклонена  вниз, и, казалось, что он вот-вот боднёт соседку.

--Ах ты пьянь подзаборная: «Больше некому!». Да ты сам, небось, с пьяной башки и включил свой чайник, а теперь несёшь на дитё моё родное, любимое. Ребёнка в доме нет уже больше двух часов, гуляет он, а ты на него вину валишь,--отбрёхивалась Нюрка. В запале сражения они не обращали на моё появление никакого внимания.

--Да, он хоть и выпимши, а всё законный муж. И дети у нас законные. А у тебя, шалава?  От какого из своих хахалей  недоносок твой ненормальный?  Небось, и сама не знаешь,-- наступала Никитишна.

--Ой, «законный муж»! Да по мне, чем такой, так лучше—никакой,--издевалась Нюрка.—Он знает только два дела: алкашить да бабам под юбки да в блузки заглядывать. А что ему остаётся? У тебя ведь у самой там и рассмотреть то нечего, тля сушёная. Может он и не знает, какие у баб бывают прелести. Хочешь, Федя, я покажу? Ты, небось, такого в жизни не видал.— Нюрка стала расстёгивать блузку.

--Сука бесстыжая!—завопила Никитишна,--совесть совсем потеряла.

А Нюрка, ехидно улыбаясь, расстегнула кофту, и из неё сначала появилась изюминка соска, окружённая   коричневым овалом, а затем и белая, как тугое тесто, большая  Нюркина грудь. Федя  застыл на месте и даже перестал качаться, раскрыл свои заплывшие глаза, они удивлённо округлились, и он с восхищением  прошептал:—Вот это титька!

--У, бесстыжая!— дико заверещала Никитишна,-- А ты, пердун старый,  уставился. Ступай в комнату!

--Иди, Федя, иди, приложись с горя немного из своей «заначки»,-- ласково проворковала Нюрка,--Может на время забудешь какие титьки у твоей воблы...

«Заначка», это мудрое изобретение изворотливого ума доморощенного алкаша Феди... Как-то Никитишна стала замечать, что Фёдор, не выходя из дома, умудрялся всё же быть «под шофе». Она перерыла всю комнату в поисках спиртного, проверила все столы на кухне, как свой, так и соседей, ванну, и даже заглянула в туалетный бачёк, но нигде ничего подозрительного не нашла. А выдала Фёдора крошка квашеной капусты, застрявшая в щетине его небритой щеки. Дело в том, что Никитишна с осени солила на зиму капусту и хранила её в  двухведёрной эмалированной кастрюле под окном на кухне. Под этим окном находилась довольно большая ниша с тонкой наружной стенкой, в которой Фёдор просверлил несколько отверстий на улицу. Эта ниша со стороны кухни закрывалась плотной дверцей, так что её в холодные дни можно было использовать как холодильник. Вот в этой кастрюле и прятал Фёдор свою «заначку». Он закапывал в капусту бутылку или свою алюминиевую  солдатскую фляжку, в которую заранее заливал свою вожделенную, живительную жидкость, а когда внутри жгло, требовало, он, улучив удобный момент, когда Никитишна отсутствовала на кухне, прикладывался к горлышку своей спасительницы, и постепенно затихал огонь, и можно было жить дальше...

Я, молча, прошла в свою комнату и закрыла дверь. Эти, чуть ли не ежедневные, баталии повергали меня в смятение. А ведь когда были ещё живы Александра Ивановна и Яков Иванович, и в освободившуюся комнату Савченко вселилась семья Никитишны, поначалу всё было более или менее спокойно. Старший сын новых жильцов жил где-то в Сибири, а дочь, ещё не вышедшая замуж, жила вместе с родителями.  Фёдор работал на заводе электриком, был неплохим специалистом по электро и радиооборудованию. Но уже и тогда любил пропустить рюмочку, другую.  В то время «война» Никитишны с пьянством мужа, сопровождаемая оскорблениями и скандалами, была их внутренней войной, не выходящей за пределы занимаемой ими комнаты, однако она имела и обратный результат. Как известно, запретный плод сладок. В конце концов, Фёдора уволили с завода за пьянство. Дочь, окончив школу, устроилась работать на завод, ушла от родителей и стала жить в  заводском общежитии. И они остались один на один, два ненавидящих друг друга человека, вынужденных продолжать жить вместе. Фёдор устроился работать электриком в местном ЖЭКе, что ещё больше увеличивало его возможности предаваться своей обуреваемой им страсти. Не было жёсткого контроля над его рабочим днём, да и жильцы, которым по их заявке он что-нибудь ремонтировал, частенько, в знак благодарности за выполненную работу, приглашали его за стол. В связи с этим с Федей иногда происходили разные истории. Об одной из них я сейчас расскажу так, как она представлялась мне.

В соседнем подъезде жила пожилая вдова Фрося. Работала она уборщицей в какой-то конторе. Заработки её были небольшие, а в основном жила тем, что продавала «по тихому» самогон, который ей поставляли из  деревни её родственники. Однажды она попросила Фёдора посмотреть её радиоприёмник, который вдруг перестал работать. Фёдор покопался в его внутренностях, заменил какое-то сопротивление, и приёмник заработал. В качестве оплаты за проделанную работу Фрося выставила ему литровую бутыль самогона. Такая оплата его вполне устраивала, но тащить в дом литровую бутыль он побоялся. Тогда он перелил часть самогона в свою удобную плоскую флягу, и побежал домой. В кухне никого не было, и он стал метаться в поисках какой-нибудь посуды, куда он мог бы перелить содержимое фляги. Ничего не найдя, он увидел, что на их столе стоит кастрюлька с водой. Он вылил воду в раковину, а в кастрюльку перелил самогон, прикрыл её крышкой и тут же помчался за остальным. А у Фроси... уже был накрыт стол. На нём стояли две стопки, а на тарелках  ломтики сала, белого, с розовыми прожилками и тёмно-зелёные солёные огурчики, ещё поблескивающие, омытые свежим рассолом. Из отремонтированного приёмника лилась тихая музыка.

--Ну что, Федя, давай обмоем проделанную работу,- предложила Фрося. Она уже успела переодеться. На ней был лёгкий ситцевый халатик, чуть ниже колен. И когда она села на стул, халат немного распахнулся, и Фёдор увидел её несколько полные, но ещё не оплывшие, ноги и коленки, каких у Никитишны и в молодости  то не было. И Фёдор «поплыл»...

Назад он вернулся через час. В кармане у него была наполненная фляга, а на душе покой и сознание, что в жизни не всё так уж плохо. Когда же он открыл дверь своей квартиры, то в нос ему ударил запах чего-то горелого, тяжёлого, подобно запаху жжёной резины, а из кухни доносилась ожесточённая ругань соседок. И тогда он всё понял... Он проскользнул в свою комнату, заныкал под кровать свою флягу, быстро разделся, лёг в свою кровать, укрылся с головой и притворился спящим.

А произошло вот что. Никитишна пришла из магазина и решила сварить пельмени Она взяла со своего стола кастрюльку, долила немного воды, зажгла горелку и поставила кипятить воду, а пока ушла к себе в комнату разобрать покупки, сделанные в магазине. Первой почувствовала что-то неладное я. В комнату стал проникать какой-то удушливый запах. Я подумала, что где-то что-то горит. Забежала на кухню и увидела, что она вся наполнена сизым  дымом. Следом влетела в кухню Нюрка. Матерясь и проклиная Никитишну, она выключила газовую горелку, прихватив тряпкой кастрюльку, из которой валил вонючий дым,  вылила её содержимое в раковину, а затем, открыв окно, выбросила и саму кастрюлю. Появление в кухне Никитишны лишь увеличило накал страстей.

--Ты зачем, шмондявка, выбросила мою кастрюлю?—завопила Никитишна.

--Да штоб ты сдохла со своей кастрюлей вместе. Тебя бы следом выбросить, карга облезлая!— негодовала Нюрка.—Скоро дышать от вас, вонючих, в квартире нечем будет.

-- Ой, ты, какая нежная. Ей дышать нечем. А, ты, помнишь, в прошлом году...

И тут пошли в ход  взаимные обвинения, вспоминались разные события, обиды. Я пошла к себе, а вслед неслись звуки продолжающейся битвы.

--Ишь, пошла наша евреичка, брезгует, считает нас ниже себя, --вдруг повернула Никитишна.- Небось, как свет не выключать в туалете, вводить нас в расходы, так она может, а тут пошла, не хочет с нами якшаться, жидовская морда.

--Морда—это у тебя, да у твоего муженька-алкоголика, совсем свихнувшегося на пьянке,--немного успокаиваясь, говорила Нюрка,--Вон что наделали с кухней, все стены закоптили.

Я закрыла дверь и вспомнила... Года два назад был грандиозный скандал. Кто-то постоянно забывал выключать свет в кухне и туалете. Никитишна решила, что это мои проделки, так как, по установившемуся с самого начала порядку, за электричество платили пропорционально числу человек в семье, а, значит, большая часть платы за свет приходилась на их семью, а меньшая—на меня, и потому я специально, как сделала вывод Никитишна, чтобы  «досадить» им, не выключаю свет. После этого скандала Фёдор притащил из своего ЖЭКа счётчик, провода и сделал отдельную проводку для своей семьи. Так что с тех пор у нас в кухне, туалете и коридоре висело по две лампочки. И вообще, Никитишна во всех бедах, как своих, так и «общегосударственных», виновными считала евреев. Как в одной присказке, придуманной, скорее всего самими евреями: «Если в кране нет воды, значит, выпили жиды». Эта ненависть у неё была, как животный инстинкт у собаки, врождённая, вспоенная с молоком матери. В отличие от Никитишны, Нюрка придерживалась интернациональных взглядов. Как-то, в период временного «перемирия», после очередных кухонных боёв, настроенная на философский лад, она поведала нам свои представления по национальному вопросу.

--А что, и среди евреев  много хороших людей. Всё зависит от человека, а не от нации. Взять хотя бы нашего директора, Якова Абрамыча. Когда у Севки обнаружили бронхоаденит, и врачи велели отправить его в специальный санаторий, он каким-то образом выхлопотал для меня в профсоюзе бесплатную путёвку в Анапу, где как раз и лечат таких детей. Вот тебе и еврей! Или вот ещё случай.  Когда у меня  умерла маманя, и мне нужно было ехать в деревню, чтобы сделать похороны, да и поминки, я попросила Машку Лыкову подменить меня, так она отказалась. Сказала, что у неё дети, да и муж будет против. И кто подменил меня тогда? Лиза Добкина. А что, у неё нет детей? А вот вошла в положение.

Когда ушли в мир иной Александра Ивановна и Яков Иванович, в их комнату поселили продавщицу продуктового магазина, Нюрку с её восьмилетним сыном, Севкой, мальчиком физически здоровым, но со слабым умственным развитием. Поначалу я частенько приглашала его к себе, читала ему детские книжки, учила его читать, пыталась как-то повлиять на его развитие. Даже сама читала книги по олигофренопедагогике. Наши занятия я старалась проводить в виде игры. Обычно после таких занятий мы садились за стол, и я угощала его чаем с какими-нибудь сладостями. Ему нравились эти занятия, и особенно заключительная их часть. Нюрке тоже нравилось, что я занимаюсь с её чадом, в котором она души не чаяла. Иногда она присутствовала на наших занятиях и млела при удачных ответах Севки. Но мальчик рос, причём физическое его развитие значительно опережало  умственное. Постепенно он стал воспринимать эти посещения, как мою обязанность. Приходил и без приглашения, стучал в дверь и требовал впустить его. А если я не могла или не хотела принимать незваного гостя, то мог устроить и скандал с криками и слезами. К годам двенадцати я стала замечать у него и сексуальный интерес ко мне, хотя я была старше его более чем в 4 раза. Когда  в его присутствии я куда-то собиралась, и мне нужно было переодеться, что я делала за ширмой, то он подглядывал за мной через щели ширмы. Обнаружив в нём такую наклонность, я рассказала об этом Нюрке. Но она не придала этому  особого значения. Затем стали поступать сигналы из школы для умственно отсталых детей, где учился Севка. Однажды его застали в женском туалете, где он, запершись в кабинке, подсматривал за девочками, да и за учительницами, приходящими в туалет. И чем старше он становился, тем больше одолевала его эта пагубная страсть. В конце концов, его отчислили из школы за попытку изнасилования одной из учениц старшего класса. В милицию и органы образования от школы была направлена рекомендация о необходимости его временной изоляции и лечения. Но рекомендация рекомендацией, а он продолжал жить в нашей квартире и стал представлять опасность для окружающих. К Нюрке стали приходить соседи с жалобами на Севку, что он пристает к девочкам, лезет к ним под платья, демонстрирует свои «прелести». Подавались жалобы соседей  в милицию. Приходила какая-то комиссия, что-то проверяла, но всё осталось по-прежнему. Нюрка, уходя на работу, стала запирать его в комнате. И чем он там занимался в её отсутствие, одному богу известно, но иногда можно было слышать из-за запертой двери дикие завывания, не то отчаяния, не то восторга. Сумасшедший дом. Когда же Нюрка была дома, он разгуливал по квартире, и я стала бояться его, бояться его взгляда полного вожделения, его вечно мокрых красных губ, его рук, находящихся в постоянном движении. Я закрывалась в своей комнате и старалась без особой надобности не выходить из неё. Мне было стыдно, что я, женщина уже в возрасте, боюсь какого-то мальчишки, боюсь возможного насилия с его стороны. А ведь этот «мальчишка» физически вполне мог одолеть любое моё сопротивление. А к этому, видимо, и шло. При всяком моём появлении на кухне или в коридоре он старался притронуться, а то и прижаться ко мне, делая при этом непристойные движения. Я уже не знала, что мне делать. Стыдно было обращаться со своей проблемой в какие-либо органы. А Нюрка на мои обращения к ней только посмеивалась.

--Ну подумаешь, трогает он тебя. Так ведь он, хоть ещё пацан, но всё-таки мужик. Хочется ему пощупать бабье тело. Что, от тебя убудет, что ли?

Иногда ему удавалось вырваться во двор, и Нюрка бегала искать его, нарываясь на новые претензии со стороны жильцов дома.

Однажды, когда я сидела, запершись, у себя в комнате в смятенных чувствах, понимая всю безвыходность своего положения, ко мне пришли навестить меня мои бывшие ученики из моего самого первого выпуска: Серпиков Миша, Липник Володя, Лукашов Алик и Райков Боря. Все они давно закончили институты, и каждый из них добился многого в своих профессиях. Миша стал главным инженером на судостроительной верфи под Ленинградом. Володя получил учёную степень кандидата исторических наук и преподавал в Ленинградском пединституте им. Герцена. Алик ушёл в политику и занимал какой-то ответственный пост в ЦК партии, Боря же был заведующим отделом программирования в научно-исследовательском институте в Минске.  Вчера был вечер встречи с бывшими учениками школы, и одновременно отмечалось 25-тилетие первого послевоенного выпуска. В школьном зале я танцевала с каждым из моих первых учеников. А сегодня они пришли ко мне, принесли огромный букет роз, большую коробку конфет и бутылку Масандровского муската.  Они сразу обратили внимание на моё угнетённое состояние, на мои ещё красные от слёз глаза. И мне пришлось рассказать им обо всём, вплоть до мелочей. Они внимательно слушали меня. В их глазах я видела сочуствие, смешанное с негодованием. И это их внимание к моим проблемам заставило меня излить перед ними всю ту боль, которая терзала меня последнее время. После моего рассказа они долго молчали, пока Миша Серпиков не  нарушил эту паузу.

--Софья Наумовна, у нас есть несколько дней. За это время мы постараемся что-нибудь сделать, чтобы как-то разрешить эту дикую ситуацию. Я думаю, что разбираться сейчас с вашими соседями бесполезно. Надо будет действовать извне, через какие-нибудь органы.

Я не верила, что они смогут что-то сделать. Да и что они, давно покинувшие С-ск, в состоянии изменить в этом городе. Но я верила в искренность их  намерений, и  за это им была благодарна. Как-то спало то напряжение, в котором я находилась до этого. Я стала расcпрашивать об их жизни, о работе, о детях. Они подробно отвечали мне, но я чувствовала, что сейчас их мысли заняты  моими проблемами.  Я смотрела на этих сорокалетних мужчин, и мне они казались детьми, моими детьми. И когда мы прощались у подъезда моего дома, они обняли меня, а я каждого из них расцеловала.

 

Читать дальше