Соня. Письмо. 1965г.

 

 

Сколько лет должно было пройти, чтобы эта радостная весточка достигла адресата. Говорят, что рукописи не горят. Иногда не горят и посланные когда-то письма. Где скиталось оно, пожелтевшее от времени, в потрёпанном старом конверте с затёртыми чернильными буквами адреса. Через какие добрые руки прошло оно и сохранилось, чтобы доставить мне редкую для меня радость. Принесла мне это письмо пожилая женщина. Звали её Зинаида Андреевна. Она рассказала, что в поезде с ней в одном купе ехал молодой мужчина. Звали его Володя.

--Узнав, что я из С-ска, он достал из своего чемодана это письмо и попросил поискать адресата, который предположительно проживает в С-ске. Он предупредил меня, что на конверте фамилия женщины, которой адресовано письмо, Файнберг, но, скорее всего, сейчас она живёт под фамилией Никольская. Он очень просил выполнить его просьбу, сказал, что для Вас, это очень важное письмо, и даже предлагал мне деньги на предстоящие расходы. Но какие тут расходы? Я узнала Ваш адрес через адресное бюро и, вот, принесла.

Я взяла из рук Зинаиды Андреевны письмо, вскрыла его, и волна счастья захлестнула меня. Это было письмо от Ильюши, моего брата. От неожиданности я растерялась и лихорадочно стала читать его. А Зинаида Андреевна терпеливо ждала, наблюдая за мной, и мне казалось, что и она  переживала и радовалась вместе со мной. Я  не знала, как благодарить эту женщину. Я собрала всё, что у меня было, на стол, и за ужином рассказала ей всю историю моей  жизни.

--Я уже не надеялась, что кто-то из моих родных остался в живых, и вот теперь такая радость, мой младший братик спасся. Большое Вам за это спасибо.

Я взяла адрес Зинаиды Андреевны и просила её, если понадобится когда-нибудь какая-то моя помощь, обращаться ко мне. Я всегда буду рада хоть чем-то отблагодарить её.

Когда Зинаида Андреевна ушла, я вновь перечитала Ильюшино письмо:

«Здравствуй, дорогая моя сестричка Соня!

Не знаю, найдёт ли тебя это письмо. Очень хочется надеяться на это. Адрес, по которому  пишу, я запомнил из твоей телеграммы, посланной нам в конце июня 1941 года. В той телеграмме ты настаивала, чтобы мы эвакуировались из Минска. Но мы не успели. Когда пришли немцы, нас всех согнали в гетто. Там и нашли свой конец все наши родные, кроме меня. Мне удалось спастись. Не буду о сывать подробности. Если же это письмо дойдёт до тебя, и мы сможем наладить какую-то связь, тогда я смогу тебе рассказать подробно обо всём, что было. Ещё я знаю, что наш папа тоже погиб на этой войне. И я надеюсь, что я не один из всей нашей семьи остался на этой земле, что есть ты. Сейчас я живу в Израиле. Зная, как относятся к нашей стране в Советском Союзе, я не стал посылать это письмо по почте, а передал его через своего знакомого, который отправит его из Польши. Если это письмо всё же найдёт тебя, то связаться со мной можно будет по телефонам моих друзей (своего телефона у меня пока нет) или по адресу». Далее следовали номера телефонов и адрес. А внизу: «Целую, твой брат Ильюша.», и дата -17.11.60.

Более четырёх лет плутало это письмо по неизвестным мне дорогам, в скольких руках побывало, пока нашло меня. Кто был тот парень, который передал его Зинаиде Андреевне? Может быть тот мальчик Вова, сынок Полины, моей соседки в Тюмени. Ведь по возрасту он подходит. Ему сейчас должно быть 26-27 лет. А может быть сын кого-нибудь из Володиных друзей. Загадка, которую, возможно, никогда мне не разгадать. Но кто бы он ни был, это неравнодушный, чуткий человек. Большое спасибо ему!

Своей радостью я поделилась со своими соседями, Александрой Ивановной и Яковом Ивановичем. Они уже состарились. Вышли на пенсию. Яков Иванович часто болеет. Перенёс первый инфаркт. Александра Ивановна заботливо ухаживает за ним. Но он ещё хорохорится, часто затевает со мной  споры на литературные темы. По-прежнему он напоминает мне Мудрого Кота, но ещё больше поседевшего  и немного усохшего. Они тоже порадовались за меня.

Другие мои соседи, Виктор Степанович и Ольга Аркадьевна совсем недавно получили двухкомнатную квартиру в новом доме и съехали от нас. Их дочь, Люда, рано вышла замуж, родила сына и живёт отдельно от родителей. На их место вселилась семья Козулиных, состоящая из трёх человек. Главу семьи, электрика с механического завода, зовут Фёдор, отчества своего он не назвал. Зато жена его попросила называть её только по отчеству—Никитишна. Есть у них уже совсем взрослая  дочь Галя. Но с семьёй Савченко я продолжаю поддерживать прежние дружеские отношения. Они иногда навещают нас, особенно на мой день рождения  или на дни рождения Якова Ивановича и Александры Ивановны. Их приход всегда вносит в нашу квартиру оживление. Звучат шутки, смех. Яков Иванович сразу забывает про свои болезни, а Александра Ивановна готовит стол с вином и разными закусками собственного приготовления. Я просто влюблена в эту весёлую, остроумную и очень деликатную пару, наших бывших соседей и обращаюсь к ним просто по имени: Оля и Виктор.  Часто бываю у них, в их новой квартире, делюсь с ними своими заботами, проблемами. Они живо откликаются на них. И если Александра Ивановна и Яков Иванович заменяли мне моих родителей, то Оля и Виктор стали моими самыми близкими друзьями. Они очень были озабочены неустроенностью моей личной жизни. И однажды, когда я была приглашена к ним по поводу какого-то праздника, они познакомили меня с Сашей, учителем математики в той школе, в которой преподавала Оля, ещё довольно молодым, симпатичным мужчиной, пожалуй, даже немного моложе меня, уже более 4-х лет как разведённым. У него была десятилетняя дочь, которая жила вместе с матерью. И ещё у него была комната в коммунальной квартире. У нас  завязались какие-то отношения. Он бывал у меня в гостях, я у него. И даже оставалась на ночь. Он был чуток, относился ко мне очень бережно. Но всё равно мне чего-то не хватало. Не хватало любви. А любовь, которая возникает от понимания того, что человек этот заслуживает любви, это не любовь. Когда любишь человека, не задумываешься над тем, за какие качества ты любишь его. И когда я это поняла, мы расстались. И это было грустное расставание. Расстроены были этим событием и Оля с Виктором, особенно Оля.  Но они понимали меня и не осуждали. Они всегда очень чутко относились к мотивам моих поступков, и потому мне с ними было очень легко. С ними в своё время я поделилась и печальной новостью о судьбе тёти Розы. Ещё в 1956 году, когда началась реабилитация жертв Сталинских репрессий, я послала запрос в организацию, которая занималась этими вопросами. И мне был прислан официальный ответ, что Гавриленко Розалия Самуиловна умерла в 1945 году в лагере для заключённых под городом Чита. Диагноз: инфаркт миокарда. Указом от 15.08. 1956г реабилитирована. Но позднее при случайной встрече с женщиной, которая отбывала свой срок вместе с тётей Розой, я узнала, что тётю придавило упавшее дерево во время их работы на лесоповале...

Вот и на этот раз я пришла к ним со своей новостью. Они радовались вместе со мной. Мы даже выпили вина по этому поводу. Виктор Степанович спросил меня:

--А как ты собираешься налаживать связь с братом?

--Я напишу ему письмо, ведь теперь я знаю его адрес.

--Не торопись. Ты слыхала что-нибудь о перлюстрации. Я точно знаю, что все письма, отправляемые в недружественные нам страны, проверяются нашими органами. И если ты пошлёшь письмо непосредственно в Израиль, то это может отразиться на твоей работе. Я знаю, что на тебя сейчас имеется представление о присвоении тебе звания «Отличник народного образования». Если твоё письмо попадёт на глаза органам, то на твоей карьере можно будет поставить крест. Я вижу, что на конверте письма, что ты получила, польский адрес. Вот и напиши письмо брату по этому адресу, а под фамилией адресата напиши: «Для Файнберга». А ещё лучше, вложи внутрь конверта отдельным листком просьбу переслать это письмо твоему брату. Я знаю, что корреспонденция в соцстраны не цензурируется.

И откуда ему известны такие вещи? Видимо у него есть какие-то свои каналы. Я так и сделала, и в результате,  месяцев через пять получила новое, уже более подробное письмо от Ильюши.

« Здравствуй, дорогая сестричка!

Я уже потерял надежду, что мы найдём друг друга. И твоё письмо для меня было огромной радостью. Беда только в том, что мы живём в разных мирах, отнюдь не дружественных, и неизвестно, когда мы сможем увидеться. Моя судьба здесь сложилась довольно удачно. Два года назад я женился на местной девушке Мирьям. У нас родился сын, Нахум, названный так в честь нашего отца. Ему ещё нет годика. Здесь я окончил школу, а затем и университет. Работаю хирургом в одной из больниц. Отслужил в армии. Но я понимаю, что больше всего тебя интересует, что сталось с нашей семьёй. В письме описать всё подробно невозможно. Поэтому расскажу вкратце.

Как я писал тебе в прошлом письме, эвакуироваться мы не успели. Когда в Минск пришли немцы, пожалуй, первое, что они сделали, это согнали всех евреев  в гетто. Для этого они оцепили несколько улиц колючей проволокой, выселили из домов не евреев, а вместо них поселили еврейские семьи из других районов города. В каждом доме, в каждой квартире жило по нескольку семей. Нас поселили в частном доме, в котором уже жили три еврейские семьи. Гетто охранялось немецкими солдатами и полицаями из местного населения. За выход с территории гетто полагался расстрел. Продуктами не обеспечивали, и люди доедали то, что удавалось найти из запасов прежних жильцов. Начался голод. Некоторых из обитателей гетто, высококвалифицированных специалистов, в том числе и нашего дядю Мордехая, немцы использовали для обслуживания оккупационных властей. Их утром выводили из гетто, а вечером они возвращались. Иногда им удавалось принести с «воли» кое-какие продукты, в основном какие-нибудь отбросы: корки хлеба, сыра, картофельные очистки, остатки консервов в банках. А 7-го ноября произошёл первый погром. Узнав об этом? мы все спрятались в подвале, а в доме остались одни старики. Они отказались прятаться.

--Они нас не тронут,- говорили они,-- зачем им нужны старики? А вас мы прикроем.

Общими усилиями они передвинули кухонный шкафчик на крышку погреба и стали ждать своей участи. К утру, когда всё стихло, мы выбрались из погреба. Тела всех стариков, в том числе и нашей бабушки Сары, валялись во дворе дома. А затем на подводе приехала похоронная команда из числа местных жителей и отвезла трупы куда-то в лес.

Когда пошёл первый снег, по распоряжению немецкой комендатуры всех взрослых, начиная с детей  двенадцати лет, стали гонять на работы по расчистке железнодорожных путей на товарной станции, погрузке и разгрузке вагонов. Когда мы прятались от погрома, мама, спускаясь в погреб, упала и сломала ногу. Поэтому на  эти работы  ходить не могла и оставалась дома с Людочкой, а мы с Борей ходили. И хотя это был очень тяжёлый труд, под надзором гестаповцев и полицаев, но всёже нам чем-то напоминало «свободу». Рядом с железнодорожным полотном мы обнаружили не убранное картофельное поле. Там, незаметно от охранников, нам удавалось выкапывать по нескольку мёрзлых картофелин, а потом мы их проносили в гетто, чтобы как-то поддержать маму и Людочку. Нам же там, на работе, давали какую-то жидкую похлёбку и кусок эрзац-хлеба. Во время работы нам с Борей поговорить не удавалось, а, приходя вечером домой, мы тут же, обессиленные, валились спать, и только по пути на работу и с работы мы могли обмениваться своими мыслями. Боря считал, что нам как-то надо уходить из гетто, постараться найти партизан. Но как оставить маму и Людочку. Так что всё это были только мечты. За это время мама очень сдала. Её лицо избороздили глубокие морщины, хотя ей было немногим больше сорока лет, нога распухла, ей трудно было передвигаться. А Людочка стала напоминать маленькую старушку.

Однажды возле полотна дороги, где мы работали, Боря нашёл засыпанную снегом немецкую винтовку со штыком, напоминающим кинжал, и расколотым прикладом, который ещё держался за счёт металлической накладки. Он спрятал её в приметном для нас месте, а штык снял и засунул за пояс со спины, прикрыв его рубашкой и пальто, и пронёс в гетто.

--Надо как-то добыть немецкие патроны, и тогда мы с тобой будем вооружены. Только не проболтайся никому, даже маме,- предупредил он меня.

Последнее время охрана, которая нас сопровождала на работу, заметно ослабла. Люди были истощены, и у немцев, видимо, сложилось впечатление, что для охраны этих обессиленных людей достаточно одного эсесовца и нескольких полицаев. И у нас появилась надежда, что однажды мы как-нибудь сможем пронести и винтовку.

Мы продолжали ходить на работу и, если удавалось, то добывали что-нибудь из съестного для мамы и Людочки. Выходили мы из гетто в 7 часов утра, а возвращались под вечер. А назавтра снова на работу. Однажды, когда наша колонна вышла из гетто и направилась в сторону товарной станции, мы увидели, что усиленные наряды эсесовцев и полицаев окружают гетто. И мы поняли, что будет погром. Нас охватила тревога за маму и Людочку, но что мы могли сделать. Оставалась надежда, что им и сейчас удастся спрятаться в погребе. Вечером, когда мы возвращались с работы, перед гетто нашу колонну задержали. Из ворот гетто полицаи вывозили на подводах тела убитых. На одной из них я вдруг увидел маму. Я закричал: -Мама!- и хотел броситься к подводе. Но Боря схватил меня, зажал мне рот рукой и притянул к себе. Так мы и стояли, прижавшись друг к другу, и молча плакали, пока нас не впустили на территорию гетто. В доме, приютившем нашу семью, никого не было. Потом стали приходить те, кто вместе с нами работал на станции. К нам в комнату пришли двое ребят из соседних комнат нашего дома, Вена и Саша и, не сговариваясь, стали обсуждать план побега из гетто. В последующие вечера мы обследовали ограждения, находящиеся вблизи нашего дома, и выбрали место, где лучше всего можно будет выбраться из гетто, изучали распорядок дежурства полицаев и эсесовцев и, в конце концов, наметили срок побега. Это было воскресенье, когда охрана состояла только из полицаев. Мы подобрались к ограждению. Подняли нижний ряд колючей проволоки, подставили под неё торцом две доски так, что образовался достаточный проход, чтобы можно было ползком выбраться на другую сторону ограждения. Напротив этого места, по другую сторону улицы, стоял дом, за забором которого был двор, где росли довольно густые кусты смородины, а внутренняя часть двора была засажена картофелем. Первым выполз я. Перебежав через улицу и перебравшись через забор, я пробрался в дальний конец двора, спрятался за кустом смородины и оттуда стал наблюдать за происходящим. Следующим был Вена. Выбравшись за колючую проволоку, он стал помогать Боре вытаскивать мешок с продуктами, которые нам удалось собрать за всё время подготовки к побегу. И в этот момент появился полицай. Увидев около забора фигуру человека, он крикнул: - Стоять! Вскинув винтовку, он приблизился к Вене. Но в это время Боря, выбравшись наружу, нанёс ему сзади удар немецким штыком. Полицай упал, но успел выстрелить из своей винтовки. И тут сразу появились ещё два полицая. Они стали стрелять. И я видел, как упали на дорогу и Боря и Вена. Полицаи подбежали к упавшим и сделали ещё несколько выстрелов. Я перебрался в соседний двор. Там рос высокий клён. Я взобрался на него и оттуда наблюдал за происходящим. Слёзы застилали мои глаза, но я видел, как полицаи помогали их раненому  сотоварищу подняться с земли. Боря же и Вена так и лежали на дороге. Они были мертвы. Полицаи отнесли куда-то раненого, а затем вернулись. Обнаружив лаз, они вытащили наши подпорки, а потом стали просматривать всё вокруг. Зашли во двор соседнего дома, обшарили все кусты, затем побывали и во дворе того дома, где находился я. Хорошо, что я забрался на дерево, и они не обнаружили меня. Не знаю, наблюдали ли жильцы этих домов за происходящим, но полицаи не стали обыскивать их дома, однако  патрулирование вдоль ограждения было усилено. Со своего дерева я видел тела моего брата и его товарища, лежащие на дороге, но ничего нельзя было сделать, надо было уходить от этого страшного места...

Дорогая моя сестричка, я представляю, как тяжело тебе читать это письмо,  наверное, не легче, чем мне вспоминать. Но что поделать. Такова наша еврейская судьба. Мы долгие века вынуждены были жить среди других народов, не принося им вреда, а только пользу, а ненависть к нам, посеянная в душах этих народов тысячелетия назад, нет нет да и даёт свои ядовитые всходы. И негде было скрыться от этой ненависти. И только теперь, когда на Земле появился маленький клочок земли под названием Израиль, я надеюсь, что евреи перестанут быть изгоями в этом мире.

Соня, я буду заканчивать. И так это письмо довольно большое. Я боюсь, что слишком толстый конверт может вызвать подозрение у соответствующих органов. О том, как я оказался в Израиле, я напишу в следующем письме. Буду ждать твоего ответа, и, если сможешь, пришли своё фото.

Целую, твой брат, Элиягу.»

Я ещё долго сидела за столом, на котором лежало письмо, и капли слёз, падавших из глаз, размывали те горькие слова, которыми было наполнено оно. Передо мной проплывали  страшные картины тех событий, и сердце сжималось от жалости и боли. Наконец, я вложила письмо в конверт и легла в постель. И тут же уснула. И приснилось мне моё детство. Мама, кормящая грудью маленького Ильюшу, отец за своей машинкой «Зингер», тихо напевающий какую-то еврейскую мелодию, возящийся в углу со своими игрушками Боря и я, сидя за столом, делаю уроки. И всё это так буднично и в тоже время наполнено ощущением покоя и тихого счастья.

Проснулась я от звонка будильника. Нужно было идти в школу. Там меня ждали мои ученики. Я положила Ильюшино письмо в шкатулку, в которой хранила его первое письмо, а также все письма Володи, и решила никому не показывать его, даже самым близким моим друзьям, Оле и Виктору. Не было на свете человека, который мог бы, как я, прочувствовать весь ужас трагедии, которая накрыла близких, родных мне людей, и разделить ту боль, что поселилась в моей душе.

 

Читать дальше