Соня. Минск.

 

 

Поезд Москва-Минск состоял сплошь из общих вагонов, битком набитых пассажирами. Люди возвращались в родные края. Женщины, старики, дети, чемоданы, узлы, мешки с вещами, с едой. Были здесь и военные, в основном пожилые или после ранений. Это было заметно по перевязкам, по костылям, по подвязанным к поясу рукавам гимнастёрок. В вагоне стоял тяжёлый запах от множества человеческих тел, от нехитрой еды, от дыма самокруток. Прилечь было негде, люди спали сидя на жёстких деревянных полках, и только малых детей их матерям удавалось кое-как пристроить, чтобы они могли скоротать предстоящую ночь. Неторопливые рассказы о прожитом, пережитом,  всхлипывания, вскрики во сне. Света в вагоне не было, и только редкие фонари на переездах и проезжаемых станциях выхватывали тёмные контуры человеческих лиц. Я сидела у окна, а рядом, спал мальчик лет четырёх, голова которого лежала  на коленях его матери так, что всю ночь я не могла  встать со своего места, чтобы хоть как-то размяться. Ещё днём, когда мы выехали из Москвы, я видела через окно, какие раны нанесла война этой части нашей страны. Изуродованные лесные массивы с почерневшими стволами деревьев, искалеченные и сгоревшие избы деревень, груды кирпича, с торчащими искривлёнными прутьями арматуры, вместо домов, в городах.  Мало где сохранились здания железнодорожных станций. Вечером мы подъезжали к С-ску, и уже в начинающихся сумерках, я увидела маковки куполов Успенского собора. Собор выстоял в этой ужасной мясорубке. Но город больше походил на порушенное кладбище. Казалось, не было ни одного уцелевшего дома. Перед взором проплывали обвалившиеся стены, чёрные проёмы окон выгоревших изнутри зданий. Город просматривался насквозь. И это был тот город-красавец, который я так хорошо знала и так любила, и с которым у меня были связаны самые горькие и самые счастливые дни моей жизни.

В Минск поезд прибыл ранним утром. Солнце ещё не поднялось, но над горизонтом уже пробивались первые, ещё слабые, сполохи утренней зари. Автобусы ещё не ходили, и я пешком направилась в сторону нашего микрорайона. Я шла по знакомым улицам и не узнавала их. Те же разрушенные здания, разбитые мостовые, покалеченные тротуары. Кое-где начаты восстановительные работы. Улицы пустынны, лишь иногда встречались спешащие куда-то, с озабоченными лицами, люди. И кладбищенская тишина. Путь был не близкий, но когда я всё же добралась до улицы, на которой стоял и наш дом, сердце моё упало. Улица, застроенная в основном деревянными домами, почти полностью выгорела. Сохранились в основном кирпичные и несколько, чудом уцелевших, деревянных дома. Я шла вдоль пепелищ и еле узнала наш дом. Я узнала его по сохранившемуся туалету во дворе, обшитому жестью, и потому, вероятно, уцелевшему. Я вошла во двор. Крыша, покрытая тёсом, полностью сгорела, передняя и одна из боковых стен обрушились, и передо мной открылись внутренние части нашего дома. Наша с тётей Розой комната была завалена обгоревшими брёвнами, то же было и в комнате мальчиков. В комнате моих родителей стояла погнутая железная кровать, покрытая ржавчиной, копотью и лохмотьями от ватного матраса. В кухне были разбросаны обгоревшие кастрюли и осколки тарелок. И всё это было покрыто слоем пепла. С горьким чувством я смотрела на весь этот разор, и остро щемящий вопрос не давал мне покоя. А где же вы, обитатели этого дома? Живы ли? Какова ваша  судьба? Как мне найти вас?  Солнце уже поднялось над горизонтом, и вдруг в его лучах что-то сверкнуло в углу кухни. Я с трудом пробралась к тому месту, откуда что-то мне подавало сигнал. Это была серебряная ложечка, тоже присыпанная пеплом. Я повернула её и увидела на ручке ложечки выгравированное слово «Соня». Это была моя ложечка. В своё время отцу по наследству от его родителей остался набор серебряных вилок, ложек и десертных ложечек. Всех по 6 штук. Это были единственные драгоценности, имевшиеся в нашем доме. Сначала отец выгравировал на двух комплектах этого набора имена своё и его молодой жены, моей мамы. А затем, по мере рождения детей, он наносил гравировку на следующий комплект. Последнюю гравировку он сделал в честь Людочки, тёти Розиной дочки. Я стала копаться в золе, пытаясь найти ещё что-нибудь, но мои поиски были безуспешными. Видимо кто-то уже побывал здесь до меня, о чём свидетельствовали чьи-то следы на поверхности слоя золы. А вот моя ложечка скрывалась от похитителей, и как только я появилась здесь, подала мне сигнал.

Я выбралась на улицу и стала осматриваться в поисках какого-нибудь дома, в котором живут люди. Через один дом от нашего стоял целый кирпичный дом, в котором когда-то жила семья моего одноклассника Андрюши Стюцка. Я знала и его мать, тётю Ксану, и отца дядьку Петро. Подойдя к калитке, я увидела в огороде склонённую к грядке женскую фигуру. Это была тётя Ксана. Я окликнула её. Она распрямилась, повернула голову в мою сторону и долго вглядывалась в меня.

--Никак, Соня?

--Да, тётя Ксана, это я, Соня, дочка ....      .

Она подошла к калитке, ещё какое-то время рассматривала меня, а потом, открыв калитку, сказала:

--Заходи, пойдём  в хату.

Мы зашли в дом. Я поставила свой чемодан в прихожей, и мы присели за стол.  Долго, молча, смотрели друг на друга. Постарела тётя Ксана, глубокие морщины пролегли на лбу и около глаз, осеребрились сединой некогда тёмные волосы, потускнели всегда живые глаза её. Видимо горе не обошло и этот дом, не пощадило и эту женщину.

--Ты с дороги?

--Да, только с поезда.

--Небось, голодная? Я сейчас приготовлю что-нибудь. А ты пока рассказывай, где живёшь сейчас, чем занимаешься.

Она стала возиться около печки, что-то доставала из кухонного шкафчика, а я  рассказывала о событиях, которые произошли у меня за прошедшие несколько лет.

--Значит, погиб твой муженёк на этой проклятой войне. Вот и Андрюша мой тоже погиб. Не дожил совсем немного до конца войны, и похоронили его где-то в Польше, в городе Быдгош.

Она замолчала, уставившись неподвижным взглядом в одну точку куда-то за окно, а из глаз её медленно сползали капельки слёз. Потом она встрепенулась, вытерла глаза кончиком платка, которым была повязана её голова.

--Давай, помянем всех, кого нет с нами, и уже не будет.

Она поставила на стол миску с горячей, из печи, картошкой, нарезала на тарелку молодых огурчиков, принесла уже нарезанные ломти чёрного хлеба и небольшую бутылку с самогоном. Мы выпили понемногу, закусили, а мне не терпелось задать ей мой главный вопрос, который мучил меня: что сталось с моими родными? Но я спросила совсем о другом.

--А дядя Петро?

--Нет больше и его. Убили его немцы прямо здесь во дворе. Стали они уводить из двора нашу корову Нюрку, а он не давал, ругался. Вот и не стало ни его, ни Нюрки. Я потом выкопала могилку на заднем дворе, там и похоронила. И живу теперь одна. Зачем живу, не знаю.

Она снова налила в стаканы самогонки и, не дожидаясь меня, выпила. И снова наступило молчание. Но я всёже спросила.

--Тётя Ксана, а вы что-нибудь знаете про моих?

Она подняла на меня свои, полные горечи, глаза, потом отвела свой взгляд в сторону окна, помолчала, а потом, всё так же глядя в окно, стала рассказывать.

--В самом начале войны  забрали в армию  твоего отца, Наума Марковича, и Андрюшу. Вызывали в военкомат и Петро, но отпустили. Ты ж знаешь, он после той ещё войны, что была при царе, был ранен в ногу и сильно хромал.— Тётя Ксана замолчала, о чём-то задумалась, а потом, тяжело вздохнув, сказала,-- Лучше бы пошёл в армию, чем так...— и опять перерыв. --Ну вот. Я знаю, что твой братик, Боря, тоже пошёл в военкомат, но его не взяли, как малолетку, хотя он был и высокого роста. А потом пришли немцы. Сначала по нашей улице прошли их танки и мотоциклеты. А потом несколько времени у нас они не показывались. Но всё равно, все затаились в своих хатах и редко показывались на улице. И вдруг на стенах домов наклеили объявления, «Все евреи должны носить на своей одежде жёлтую звезду», и была нарисована эта звезда, не обычная, а с шестью концами. И клеили эти объявления наши хлопцы, полицаи. Прошло ещё какое-то время, и снова появились объявления, в которых говорилось, что все евреи будут переселены на другие улицы. Назывались, какие, но я запомнила одну—Ратомская. Ещё было написано, что все переселенцы должны взять с собой самое необходимое, в том числе и зимние вещи, а всё ценное выложить на видном месте и оставить дома. Когда наступил срок переселения, мы с Петром были дома и всё видели из окна. По улице шла серая колонна с жёлтыми звёздами на спинах. Хотя было ещё достаточно тепло, многие из них были одеты в зимние пальто. Шли медленно, так как среди них были и старые люди, и больные. А по бокам шли  немцы и наши полицаи с автоматами и винтовками наготове. Видела я и твоих. Бабушку твою поддерживали Боря и Ильюша, а мама вела Розину дочечку. За спиной у мальчиков были какие-то сумки, наверно с едой, а мама твоя несла свёрнутое и перевязанное тёплое одеяло.

Тётя Ксана встала, прошлась по комнате, а потом снова стала смотреть в окно, в которое она смотрела тогда, четыре года назад. И, видимо, перед её взором снова проходила колонна людей, обречённых на смерть.

--Не знаю, живы ли они, или нет, но сюда после того, как немцы ушли, никто из них не приходил. Уже потом, после того, как их увели, люди говорили, что те улицы были обнесены колючей проволокой, а ещё позже, что многих из них немцы расстреляли. Правда это или нет, не знаю.

С тяжёлым сердцем слушала я этот горький рассказ, но  чувствовала, что и тёте Ксане не легко было вспоминать и вновь переживать то, через что пришлось пройти ей самой. Надежды на то, что кто-нибудь из моей семьи остался в живых, было очень мало, но я все же решила попытаться ещё что-то разузнать там, где было еврейское гетто, а нет—то может быть что- либо известно в организациях, представляющих местные органы власти. Об этом я сказала тёте Ксане.

--А ты приехала на совсем?

--Нет, тётя Ксана, мне надо снова ехать в Тюмень, ведь у меня там работа, да и жильё.

--А ты приходи ко мне. Поживи пока у меня, а когда надумаешь ехать, то от меня и поедешь. Да и мне - живой человек—какая ни на есть радость.

Район бывшего гетто состоял из нескольких улиц. Здесь тоже были сгоревшие или разрушенные дома, но колючей проволоки уже не было. В сохранившихся домах жили люди. В основном это были либо белоруские, либо русские семьи. На мои вопросы у них не было ответа. Они сами были выселены  немцами из их домов, и доступа в гетто у них не было. И поэтому они ничего не знали, что  происходило в их домах в то время. Еврейских семей было очень мало, и все они не были во время оккупации в Минске. Им удалось эвакуироваться. Так что ничего нового о судьбе моей семьи я так и не узнала. В горсовете, куда я обратилась, сказали, что у них создана комиссия, которая занимается составлением списка погибших не только в гетто, но и вообще в Минске. В этой комиссии мне показали этот список. Там было очень много еврейских фамилий, но среди них я не нашла фамилии моих родных. Так ни с чем уже поздно вечером я вернулась к тёте Ксане. А назавтра утром я выехала в С-ск. На трамвае приехала в центр города. На месте дома, в котором когда-то была тёти Розина квартира, была груда кирпичей и всевозможных обломков. В сквере, где когда-то меня нашёл Володя, сохранилась та, памятная мне, скамейка. Я присела на неё, поставила рядом свой чемодан, прикрыла глаза, и стало мне мниться, что не было тех пяти трагических лет, что всё сейчас снова повторится. Так, с закрытыми глазами, я просидела несколько минут. Но ничего не повторилось. Всё изменилось. Изменился и сквер, изменился и город. Пропало радостное оживление, которое тогда царило на площади. Изменились краски, изменились звуки, которые сопровождали меня в той, ушедшей навсегда, жизни. Изменилась и я сама.

Я не сразу узнала дом, в котором жили Бочковы. Собственно дома как такового не было. Остался один подъезд, даже половина подъезда, и лестница. Вторая половина была обрушена, а в лестничном проёме сохранились лишь входные двери в эту половину, кое где заложенные кирпичной кладкой. Между самой лестницей и сохранившейся частью подъезда была трещина, через которую, когда поднимаешься по ней, можно было видеть улицу. Встреча с Бочковыми была очень трогательной. Даже Вадим Петрович, всегда очень сдержанный, обнял меня своей правой рукой. Левая рука его была ампутирована. Были рассказы о прожитом и пережитом, о том, что ожидается в настоящее время и планы на будущее. Инка уже с нового учебного года будет вести уроки в одной из школ С-ска. Она рассказала, что в городе существует серьёзный дефицит преподавательских кадров, что с целью привлечения преподавателей выделены средства на восстановление целого ряда домов, в которых будет выделяться жильё для учителей школ.

--Увольняйся в Тюмени и приезжай в С-ск. Пока поживёшь у нас, а потом  получишь и своё жильё.

--Конечно,--поддержал Инку Вадим Петрович,--и мы разбогатеем. Будет у нас уже две дочки. Да и веселей будет в доме

Я поблагодарила их за это предложение, но пока воспользоваться им не смогла.

--В этом году я не смогу вернуться в С-ск. Я должна выпустить   своих десятиклассников, а в следующем году я приеду,  думаю, что приеду.

Несколько дней я провела в гостях у Бочковых. Мы с Инкой бродили по С-ску, побывали около нашей альма-матер, пединститута. Здание было цело, но с серьёзными повреждениями. Вспоминали наши студенческие годы. А затем  она провожала меня на вокзале. Поезд тронулся, а я неотрывно смотрела в окно вагона, и сердце моё сжималось от любви к этому городу и от боли за него, что сделала с ним эта война

 

Читать дальше