Соня. Тюмень.

 

 

Наш путь от Москвы до Тюмени напоминал «скачки на перекладных». Мы меняли поезда дальнего следования, на пригородные, теплушки товарных составов, на открытые платформы, какой-то участок пути нам пришлось ехать на площадке товарного поезда рядом с цистерной из-под нефти. Навстречу нам шли составы с военными, направляющимися на фронт, с боевой техникой и стратегическими  материалами. На станциях, на которых мы ожидали очередного средства передвижения, Володя отправлял телеграммы в Тюмень. Всё наше «путешествие» заняло более недели. И вот, наконец, мы на грузовой площадке Тюменской железнодорожной станции. Перебираясь по шпалам через железнодорожные пути, мы выбрались на какую-то пристанционную улицу города. Володя нёс наши чемоданы и утешал меня, говоря, что осталось идти совсем немного. Общежитие геологов, в котором нам теперь предстояло жить, представляло собой длинное одноэтажное кирпичное здание, разделённое на две части перегородкой, мужскую и женскую, с двумя отдельными входами. В женской половине ряд комнат было занято и семейными парами. В одной из таких комнат предстояло жить и нам. Длинный коридор заканчивался общей кухней. Было начало рабочего дня, и в коридоре никого не было. Мы пошли  вдоль коридора, и в это время из кухни вышла молодая женщина. Она улыбнулась нам, поздоровалась, и я почувствовала на себе её оценивающий взгляд. Кого это привёз Володя аж из центра страны?    Мы зашли в одну из комнат, и я ахнула. Прямо у окна стояли рядом две застеленные общим одеялом кровати, а на нём из цветов было выложено изображение сердца, а в центре ещё одно маленькое сердечко из красной бумаги, на котором были слова: «Совет да любовь». Я остановилась, поражённая этой красотой, а Володя сказал:

--Не удивляйся. У нас так всегда встречают молодожёнов.

Около входной двери с одной стороны висела вешалка, а с другой был встроенный шкаф, который отделял прихожую от крохотной части комнаты, которую с большой натяжкой можно было назвать кухней, где находился умывальник  и небольшой столик. На столике стояло что-то, накрытое белым полотенцем. Мы разделись, разобрали свои вещи, а чемоданы Володя сложил в  нишу над шкафом.

--Вот здесь мы и будем с тобой жить. Не дворец, конечно. В конце коридора есть душевые кабинки, но вода в них сейчас холодная, так как кончился отопительный сезон. Рядом туалет. Недалеко есть общегородская баня. Вот всё, чем  я пока богат.

В Володиных словах я почувствовала извиняющиеся нотки. Я постаралась успокоить его.

--Можешь не переживать. Ты, действительно, богатый человек. Я привыкла и к более неустроенной жизни. У нас в Минске даже душа не было, за водой ходили на колонку, а туалет находился во дворе. Не расстраивайся и не думай об этом. Меня всё устраивает, а главное, у нас есть свой угол.

И я увидела, как посветлело его лицо, как потеплели его глаза благодарностью. Я подошла к нему, обняла его.

--Тебе  оч-чень повезло! Ты взял себе жену, непритязательную, не капризную, и которая очень любит тебя.

Я собрала цветы в один букет и поставила его в литровую банку, которую нашла на кухне, а потом присела на кровать, где уже сидел Володя, наблюдавший за моими манипуляциями. Мы  ещё некоторое время посидели, а потом привели себя в порядок. На столике под полотенцем оказалось то, что нужно проголодавшемуся человеку. Перекусив, мы бросились в кровать. Нас никто не беспокоил, и мы вновь любили друг друга. А вечером... А вечером раздался стук в дверь, и двое парней внесли в комнату длинный стол. Они обнялись с Володей, а он представил им меня. Затем пришло ещё несколько человек, они несли стулья, бутылки с вином, какую-то еду, расставляли всё на столе. Всё делалось быстро, споро. И вот мы сидим во главе стола, а гости наливают в стопки вино и кричат «горько», и мы поднимаемся и впервые прилюдно целуемся. Я смотрю на Володиных друзей, на их весёлые, приветливые, обветренные лица, и по моим щекам ползут слёзы, от благодарности, от радости, от счастья быть среди них. А позже, когда все немного утихомирились, заговорили о войне. Уже несколько из Володиных друзей были призваны в армию, то же самое предстояло и другим, в том числе и Володе, и только тут я спустилась с ясных, безоблачных небес на грешную, наполненную опасностями, угрозами, несчастиями, землю. Ведь скоро, может быть, даже очень скоро, закончится этот чудесный пир любви, и нам предстоит разлука, которая неизвестно, чем может закончиться. Эти мысли оглушили меня. Я старалась не подавать вида, улыбалась гостям, но с нетерпением ожидала окончания этой замечательной вечеринки. Когда Володя проводил последних гостей, он с тревогой обратился ко мне:

--Соня, что случилось? Ты наверно подумала о войне, о том, что меня могут призвать в армию.

--А что, это не может быть? Ведь может!..может!—и к горлу подступил ком, и я заплакала.

Володя обнял меня, гладил по волосам, успокаивал. Я прижалась к его тёплому плечу и впервые в своей жизни разрыдалась по-настоящему. Он уговаривал меня:

--Ну, призовут, что из того, ведь это не навечно. Ведь мы с тобой целый год были в разлуке и пережили. Переживём и на этот раз. А пока мы вместе, и давай наслаждаться отпущенным нам временем.

Мы разделись, легли в нашу новую постель и любили друг друга так, как не любили даже в тот памятный первый раз, на квартире у тёти Розы.

А назавтра, прямо с утра, пошли оформляться на работу в школу. В школе как раз нужен был преподаватель русского языка и литературы в старших классах, и директор школы был очень обрадован моему появлению. И хотя занятия в школе не проводились из-за каникул, меня тут же оформили. Зато директор передал мне личные дела учеников тех классов, в которых мне предстояло преподавать и, что очень для меня было важным, коллективные фотографии этих классов, которые обычно делаются по окончании учебного года с фамилиями под портретом каждого из учеников. Так что уже сейчас я могла знакомиться со своими подопечными, хотя и  заочно.

Володя стал ходить на работу к себе в управление, в экспедицию его пока не отправляли,  повестку из военкомата он пока тоже не получал. Мы радовались отпущенным нам дням, но тревожное чувство постоянно жило во мне, и с тем большим упоением мы любили друг друга. Некоторые из его друзей записались добровольцами на фронт. Не будь меня, Володя поступил бы так же, но сейчас он не мог сам, добровольно, оставить меня, и мы с тревогой ждали неизбежного, угрожающей нашему счастью повестки. И она пришла. И хотя мы ждали её, но пришла она неожиданно, как удар. Я провожала его в военкомат и потом, когда они нестройной колонной, ещё в штатской одежде, с котомками за спиной, под командой  командира в военной форме, уходили на вокзал. Мы, в основном женщины, с упавшими, заплаканными лицами, шли за ними следом. На вокзале, у перрона уже стоял готовый к отправке товарный состав. Их разместили в теплушках, пол которых был устлан соломой, и  разрешили попрощаться с родными. Мы стояли с Володей несколько в стороне от других. Я уткнулась в его грудь, и от моих слёз промокла его рубашка, а он прижимал меня к себе, гладил,  уговаривал.

--Ну, успокойся. Ты ж ведь знаешь, что я везунчик. Мне в жизни всегда везёт, повезло с работой, которая мне нравится, с друзьями, повезло с тобой, когда я увидел тебя, потерял, а потом всё же нашёл, повезёт и сейчас. Я обязательно вернусь. Вот только надо победить. И то, о чём мы мечтали, обязательно сбудется. Будет у нас и свой дом и детишки, и зовущий дымок над трубой, и долгие годы счастья, нашего с тобой счастья.

И тут раздалась команда: «По вагонам!». Я долго стояла на перроне и махала вслед уходящему поезду, а он, высунувшись из своей теплушки, неотрывно смотрел в мою сторону.

Наступило 1 сентября. Начались занятия в школе. Мне удалось довольно быстро найти общий язык с учениками, заинтересовать их своим предметом, русской литературой. Я обнаружила, что у основной массы учеников есть серьёзные пробелы в грамотности. Стала проводить дополнительные занятия по изучению русского языка. Затем для учеников старших классов, особо интересующихся литературой, организовала литературный кружок. Вся моя жизнь замкнулась на школе. Стали приходить письма от Володи. Были они длинными, бодрыми и полными объяснениями в любви. Я по многу раз перед сном перечитывала их. Пришло, наконец,  письмо и от Инки. Они эвакуировались в Кемеровскую область, город Сталинск. Она тоже стала работать в школе. Вадим Петрович ещё в С-ске был призван в армию и где-то воевал. Ольга Васильевна устроилась работать медсестрой в местной больнице. Но не было писем от моих родных. Удалось ли им уехать из Минска, или они оказались в оккупации, этот вопрос постоянно не давал мне покоя. Так шла жизнь, с её заботами, тревогами, надеждами. Сводки информбюро не радовали. Наши войска продолжали отступать. Судя по названиям городов, которые были заняты немцами, война приближалась к Москве и Ленинграду. В Тюмень стали прибывать беженцы. Их надо было где-то размещать. Стали уплотнять местных жителей. И ко мне в комнату подселили молодую женщину с двухлетним ребёнком из Пскова. Женщину звали Полина, а мальчика Вова. Так появился ещё один Вова в нашей комнате. Мальчик был смышлёный, но почти не говорил. В свободное время я старалась научить его произносить простые слова, и появились первые успехи. Полина стала работать на одном из механических заводов, а мальчика отводила в детский садик. Муж Полины был призван в армию перед самой их эвакуацией из Пскова. Поэтому нового адреса Полины он не мог знать, но и Полина не знала номера его полевой почты. Так что она жила в полном неведении о судьбе мужа. По городу разнёсся слух, что в город привезли тело Ленина из мавзолея. Значит, дела на фронте обстоят совсем плохо. Значит, нет уверенности, что Москва устоит под напором немцев. Стали приходить и первые «похоронки». Но я продолжала получать письма от Володи и надеялась, что, может быть, меня минует такая судьба. Были моменты, когда длительное время не было писем, и я ожидала самого худшего, но потом приходило сразу несколько  фронтовых треугольничков, и я успокаивалась. Вся моя жизнь складывалась из работы в школе и ожидания Володиных писем. Но ещё была у меня маленькая отдушина—Вовочка. Я очень привязалась к этому маленькому умненькому человечку. Казалось, что он не по-детски всё понимает и чувствует. Он радовался, когда у меня было хорошее настроение, а когда я была расстроена, особенно, когда долго не было писем от Володи, он мог подолгу молча сидеть рядом, а в его глазах я видела сочувствие, совсем как у взрослого человека. И иногда мне казалось, что это родной мне человек, мой сынок. А время шло. Закончился 1941 год, стал приближаться к концу 1942 год. С начала декабря перестали приходить письма от Володи. На этот раз их не было очень долго, слишком долго. По вечерам, после работы, я не находила места, страшные предчувствия беды терзали меня. Полина, как могла, успокаивала меня, говорила, что это война, что письма задерживаются, как это было не раз, что могут и вообще потеряться. И вот, однажды вечером, когда я вернулась из школы, пришла почтальонша и с виноватым видом протянула мне письмо. Обычный конверт, а не треугольник, как обычно. И я всё поняла.

--Нет, нет...Не надо...Не хочу- у-у...,--и упала без чувств.

Очнулась я в своей постели и почувствовала, что кто-то гладит мою руку. Это был Вовочка. Он сидел рядом со мной, гладил мою руку своей маленькой нежной ручкой и шептал: «Сонья, Сонья.», а рядом, на стуле сидела Полина.

Несколько дней я не ходила в школу, и все эти дни Полина не водила Вову в садик, он был рядом. И его присутствие отвлекало меня от горьких мыслей, было для меня как успокоительное лекарство. Но жизнь продолжалась. Постепенно я стала приходить в себя, снова стала ходить на работу, по вечерам занималась с Вовой. Острота боли  от мысли о том, что Володи больше нет и не будет, притуплялась, превратилась в какую-то внутреннюю пустоту. Так шли дни. С фронта стали приходить обнадёживающие вести. В сентябре 1944 года освободили С-ск, а затем пришла очередь и Минску. А в мае 1945 года вся страна, и мы в том числе, праздновала Победу. Всё это время мы переписывались с Инкой. Из её писем я знала, что Вадим Петрович был тяжело ранен ещё в 1944 году и демобилизован. После выписки из госпиталя он приехал в С-ск. Оказалось, что дом их, хоть и пострадал, но не был разрушен. Он стал жить в своей квартире и занимался её ремонтом. А затем, уже в начале 1945 года вернулись из эвакуации и Ольга Васильевна с Инкой. Дима, друг Инки, погиб под Сталинградом. А вот, о своей семье я так ничего и не знала, хотя и делала запросы в разные организации, занимавшиеся поиском людей, потерявшихся во время войны. И я решила во время летнего отпуска поехать в Минск. Может быть, там я что-то узнаю о судьбе моих родных.

 

Читать дальше