Соня. Арест.

 

 

Вернулась из Минска тётя Роза, посвежевшая, бодрая. Видимо месяц  общения с родными и дочуркой оказали на неё своё благотворное влияние. Она    стала более общительной, иногда даже шутила. Смирилась, смирилась со своей судьбой.  Нужно было продолжать жить. С новой энергией приступила к своей работе. Я же   сдала  экзамены за 3-й курс и на каникулы поехала домой, в Минск. Регулярно   получала письма от Володи, интересные, наполненные рассказами о его жизни,  работе, и о его любви. Я отвечала ему такими же письмами. Дома я окунулась в знакомую мне с детства атмосферу взаимного доброжелательства. Заметно подросли дети. Боря выглядел уже  почти взрослым, вытянулся и мой любимец, младший братик, Ильюша, но больше всех я порадовалась за семилетнюю племянницу мою, Людочку. Как много она взяла у своих родителей. Довольно высокая для своего возраста, нежное и, в тоже время, слегка смуглое личико с умными карими глазками, с длинными чёрными ресницами, обрамлёнными такими же чёрными бровками, она обещала вырасти в настоящую красавицу. Совсем сдала бабушка Сара. Она почти не выходила из своей каморки, в основном лежала в постели, даже еду ей приносили в её комнату. Я подолгу сидела около её кровати, гладила её совсем белые волосы, отвечала на её вопросы, рассказывала о своей жизни, а она отвечала мне своим добрым, всё понимающим взглядом, таким знакомым мне по прежним годам, когда я, ещё маленькая, любила слушать её рассказы из древней истории еврейского народа, об истории возникновения еврейских праздников, а также о событиях уже связанных с её жизнью. Её муж, мой дед Моисей, погиб, защищая свою семью от бандитов, во множестве появившихся в то смутное время сразу после революции, ещё в 1918 году, когда я только-только должна была появиться на свет. Мама, как всегда, была занята домашними делами, готовкой, стиркой, уборкой. Заработка отца едва хватало на то, чтобы как-то прокормить и одеть семью, и она как-то умудрялась из дешёвых продуктов приготовить вкусную пищу. Особенно мне запомнился фаршмак, приготовленный без его главного компонента, селёдки, но по вкусу ничем не отличавшийся от настоящего. Остроту его, которую обеспечивала селёдка, создавала солёная капуста с небольшим добавлением молотого чёрного перца.  Папа, как всегда, после основной работы в швейной мастерской,  выполнял какие-то частные заказы на своей, с незапамятных времён сохранившейся, но продолжавшей исправно работать, машинке «Зингер», тихо напевая про себя какую-нибудь старую еврейскую песню на идиш:

От озей нейт дер шнайдер, отозей нейт эр нох.

Отозей нейт дер шнайдер, отозей нейт эр нох.

Нейт ун нейт, ун нейт, ун нейт

Ун нито кин афн брейт.

(Так шьёт портной, так шьет он снова,

Так шьёт портной, так шьёт он снова,

Шьёт и шьёт, и шьёт, и шьёт,

Но нет у него на хлеб.)

О том, что у меня произошло в С-ске, о Володе, я рассказала только вкратце бабушке и маме. Бабушку обеспокоило то, что Володя гой (не еврей), но я её успокоила, рассказав, какой он внимательный ко мне, и как он любит меня. Маму больше волновала неопределённость в будущем устройстве нашей жизни, если мы всё же поженимся.

Чтобы как-то помочь семье, я устроилась на работу в пионерский лагерь профсоюзного объединения железнодорожников (ДОРПРОФСОЖ) в качестве воспитателя. Ведь я уже была без пяти минут учительница.

Так прошло это лето 1940-го года. И вот я на поезде подъезжаю к С-ску. Мимо проплывают домики придорожных деревушек, уже наполовину убранные поля, небольшое стадо пасущихся на лугу коров, и деревенские мальчишки в подпоясанных верёвкой длинных рубахах, с кнутами в руках, сопровождающие стадо, машут руками вслед проносящемуся поезду. Появились домишки пригородов. Я смотрю в окно вагона, и все мысли мои о том, что ждёт меня в этом, предстоящем году. Вокзал встретил меня обычной суетой людей, заполнивших зал ожидания. Был уже вечер, и некоторые из пассажиров в ожидании своего поезда расположились основательно на вокзальных скамейках. Кое-кто, вытащив из своих баулов нехитрую снедь, подкреплялся, некоторые, подложив под голову какую ни на есть сумку, умудрялись вздремнуть. Воздух был пропитан запахами большого количества человеческих тел и разнообразных продуктов, обычный вокзальный «аромат». Я вышла на привокзальную площадь и с удовольствием вдохнула свежий вечерний воздух. Подошёл трамвай. Я вошла в вагон, и хотя в нём были свободные места, я остановилась в заднем тамбуре, там, где когда-то я впервые увидела Володю. Я отвлеклась от окружающего мира, и моя память стала вновь перебирать все события тех счастливых дней.

--Девочка, ты, наверно, очень счастливая? - вдруг услышала я чей-то голос. – Ты так улыбаешься, что просто удовольствие—на тебя смотреть.

Я встрепенулась. Это говорил пожилой мужчина, сидевший на ближнем от меня сидении. Я была смущена и, ничего не ответив, повернулась лицом к заднему окну вагона.

--Да ты не обижайся. Просто очень приятно видеть счастливых людей. Жалко, конечно, что это не так  уж часто бывает.

Я вышла на своей остановке, и когда поднялась на второй этаж, то увидела, что дверь тётиной квартиры приоткрыта, и из-за неё раздаются чьи-то голоса. Я вошла и увидела нескольких человек в форме НКВД, разгром в квартире и тётю Розу, сидящую на диване с опущенной головой. Я поняла, что идёт обыск. Но, что они ищут? Дополнительные доказательства вины дяди Пети?  Я стояла растерянная, держа в одной руке свой чемодан, а в другой ключи от квартиры. Увидев меня один из НКВДешников, подошёл ко мне.

--Кто Вы такая?

--Племянница  тёти Розы... Розалии Самуиловны Гавриленко. Я здесь живу.

--Это от этой квартиры?—он указал на ключи, которые я держала в руках.—Придётся у вас их забрать. Квартира будет опечатана, и Вам они больше не понадобятся.

И я поняла, что это пришли за тётей Розой. Я опустила свой чемодан и бросилась к тёте Розе. Один из НКВДешников хотел остановить меня, но другой, видимо старший из них, лейтенант, с двумя кубиками в петлицах, движением руки остановил его. Я обняла тётю Розу, но она была как изваяние. Я смотрела на неё, в её застывшие глаза, на бледное до синевы, окаменевшее,  лицо, и невыносимая  боль разрывала моё сердце. Она произнесла только одно слово: «Людочка», и по её щекам покатились крупные росинки слёз. Лейтенант обратился ко мне:

--Можно посмотреть Ваши документы?

Я протянула ему свой паспорт. Он внимательно просмотрел его и даже что-то записал в блокноте, который вынул из своей планшетки, после чего возвратил  его мне.

--У Вас, наверно, здесь имеются какие-нибудь Ваши вещи. Можете их забрать, и пора прощаться.

Абсурдность ситуации. К тебе приходят, проводят обыск, арестовывают. И люди безропотно всё это воспринимают, не сопротивляются, не возмущаются, не требуют объяснений. Просто понимают, что пришла их очередь, пришло несчастье и к ним. И они воспринимают всё это, как неизбежность, как судьбу, как рок.  Но я не могла так. Мне нужно было знать, в чём обвиняют тётю Розу, и я задала этот вопрос лейтенанту. Он слегка поморщил свой лоб, передёрнул плечами, а потом ответил:

--Это указание сверху. Думаю, они знают, и, надеюсь, что смогут разобраться.

С узлом своих вещей я остановилась на пороге комнаты, обернулась, и мои глаза вновь остановились на тёте Розе. Она сидела, опустив голову, но почувствовав мой взгляд, подняла её, и наши взгляды встретились. Все было в её глазах, и боль, и прощание и мольба о своей доченьке, но чего не было, так это надежды. Видимо она хорошо знала эту карательную машину, из которой выход только в один конец. Когда я вышла на лестничную площадку, вслед за мной последовал и лейтенант.

--Я вижу, вы очень расстроены. Да и как тут не расстраиваться. Но я обещаю, что постараюсь как-то помочь Вам. У меня есть кое-какие связи, и надеюсь, что мне удастся что-то сделать для Вашей тёти.

Я поблагодарила его и спустилась во двор, нашла в дальнем конце двора скамейку, сложила на неё свои вещи и села сама. Идти мне было некуда. Я сидела и плакала. Безвыходность, безысходность, обречённость. К кому обращаться, кому пожаловаться? Не кому. Единственный на весь двор, тусклый фонарь своим размытым блеклым светом едва делал различимыми окружающие предметы. Дом казался вымершим. Ни в одном окне не горел свет, и только в их чёрных проёмах угадывались слабые очертания человеческих лиц. Всё казалось нереальным, как на кладбище. И вот открылась дверь подъезда, и из него вышла тётя Роза  в длинном пальто и в тёплом платке вокруг головы. А следом двигались тёмные, как привидения, силуэты НКВДешников. При их появлении, из правого угла двора, злобно заурчав, выехала крытая грузовая машина, оборудованная для перевозки людей, прозванная в народе «чёрным вороном». Открылась дверца, и один из сопровождающих тётю Розу, хотел помочь ей подняться  в машину. Она отстранила его руки и сама, взявшись за поручни, поднялась и скрылась в чреве этого дьявольского устройства, части общей системы унижения и уничтожения человеческих судеб. Они уехали, а я, потрясённая всем, что тут произошло, так и осталась сидеть рядом со своими пожитками и без единой мысли в голове, что делать и как жить дальше. Так и просидела до утра. А утром пошла к Инке, больше не к кому было. Открыв мне дверь и увидев меня с узлом и чемоданом, да ещё с потерянным лицом, она поняла, что что-то стряслось у меня. Не задавая никаких вопросов, она забрала у меня из рук чемодан и узел, втащила меня в комнату и только тогда спросила:

--Что случилось?

Я не могла произнести ни слова, и только плакала. И тогда  Инка обняла меня, и так, обнявшись, мы молча просидели какое-то время. А потом, немного успокоившись, я всё ей рассказала. Родители Инки уже ушли на работу, и мы сидели вдвоём и молчали, а потом Инка сказала:

--Жалко тётю Розу. За что её? Что она могла такого сделать? Возможно, это какая-то ошибка. Может быть разберутся?.. А пока ты будешь жить у нас. Мы поставим в моей комнате раскладушку, и ты будешь на ней спать.

--Нет, Инна, я так не могу, я попрошусь в общежитие. Надо пойти прямо сейчас в институт и взять направление.

--Ну, пусть будет так. Давай сейчас позавтракаем, а потом вместе сходим в институт.

Была вторая половина августа, занятия ещё не начались, и поэтому в коридорах института было малолюдно и тихо. В деканате, куда мы зашли, за своим столом перебирала какие-то бумаги секретарша Зоя. От неё мы узнали,  что декан ещё в отпуске и будет только через три дня, а направление в общежитие выдаёт только сам декан. Бланки направления есть, но они недействительны без его подписи. Домой к Инке мы вернулись только к вечеру. Дверь нам открыла Инкина мама, Ольга Васильевна. Я поздоровалась, а Инка тут же заявила, что я несколько дней поживу у них. Инкины слова вызвали у Ольги Васильевны некоторое недоумение.

--Соня, что у тебя какие-то проблемы с тётей? - и в голосе её мне послышались нотки сомнения.

--Мама, к чему эти вопросы?

--Ну, хорошо, хорошо. Проходите, скоро будем ужинать. А ты, Инна, помоги мне.

Инка пошла с Ольгой Васильевной на кухню, а я зашла в комнату и поздоровалась с Инкиным отцом, Вадимом Петровичем, который сидел на диване и читал газету. Я стала у окна и чувствовала себя очень неуютно и одиноко. Я смотрела на улицу, на людей, спешащих по своим делам или просто прогуливающихся по улице. У каждого из них есть свой дом, свои заботы, свои радости и огорчения, свои проблемы, которые каждый решает  по-своему. Но кто сможет  решить мою проблему, утолить мою боль, которая, как заноза, застряла в моём сердце, и не отпускает. К кому можно обратиться? К тем немногочисленным знакомым тёти Розы, которых я знала? Вряд ли. Побоятся они иметь дело с племянницей человека, который запятнал себя арестом. К своим друзьям? Но никого ближе Инки у меня не было. Я не знала, о чём говорили на кухне Инка со своей мамой, но когда они вышли, Ольга Васильевна сказала:

--Девчонки, накрывайте на стол, будем ужинать.

После ужина Вадим Петрович достал из кладовки раскладушку, поставил её в Инкиной комнате, а Ольга Васильевна принесла постельное бельё. Уже лёжа в постели, мы долго обсуждали то, что происходит сейчас в нашей стране. Инка уснула, а передо мной вновь вставали картины прошедшей ночи, и слёзы непроизвольно выливались из моих глаз и сползали на подушку. Тихо скрипнула дверь, и в комнату вошла Ольга Васильевна. Она присела рядом со мной на раскладушку, вытерла мои слёзы и стала гладить мои волосы. Она не произнесла ни слова, но её ласка как-то вдруг успокоила меня, я прижалась к её мягкой руке, пахнущей, как когда-то пахла мамина рука, и  уснула.

Прошло три дня, и мы с Инкой вновь пришли в деканат. Декан был на месте. Когда  я вошла к нему в кабинет, он был несколько удивлён моим появлением в каникулярное время. Он хорошо знал меня по моей общественной работе на факультете и даже обращался ко мне не по фамилии, как к большинству студентов, а по имени. А кроме того он знал, что я живу у тёти, с которой он тоже был знаком.

--Какие такие «важные» дела привели тебя ко мне? - спросил он, отложив какие-то бумаги на край стола.

--Дмитрий Константинович, мне нужно направление в общежитие.

--Для кого это нужно?

--Для меня. Мне нужно поселиться в общежитии.

--Постой, а как же Розалия Самуиловна. Вы что, с ней поссорились?

--Её арестовали, и мне негде сейчас жить.

--Как арестовали? Когда? За что арестовали?.. Не может этого быть! Я очень хорошо знаю Розалию Самуиловну. Это ошибка - запротестовал он. А потом на какое-то время замолчал, уставившись в крышку стола.

--Да, это большая и трагическая ошибка. - и голос его несколько приутих.

--Что-то слишком много в последнее время совершается таких ошибок.

Итак, я стала жить  в общежитии. В комнате со мной живут две выпускницы с физико-математического факультета, Ира и Галя, и третьекурсница с моего, филологического, факультета, Сима. Я с головой окунулась в учёбу. Пишу рефераты, курсовые работы, готовлю доклады для литературного кружка, в котором принимаю активное участие. На преддипломной практике проводила уроки в школе. Совсем не оставалось свободного времени, и это заглушало боль, оставшуюся у меня на душе, после ареста тёти Розы. На зимних каникулах побывала дома. Родные, конечно, знали о том, что тётю Розу арестовали, переживали, но мой рассказ о случившемся был воспринят ими очень тяжело, хотя я и не вдавалась в особенно  тяжёлые подробности произошедшего. Люду пока решили не посвящать в то, что произошло с её мамой... Грустные это были каникулы...

Последние полгода учёбы были сплошь заняты подготовкой к госэкзаменам.

Я получала от Володи тёплые письма. К 8 марта пришла от него небольшая посылочка, а в ней поздравительные открытки и женские часики для меня и Инки. Мы были счастливы от такого подарка, ведь до этого у нас никогда не было своих ручных часов. А в конце апреля пришёл перевод и письмо, в котором он сообщал, что в начале июня он возьмёт отпуск более чем на месяц и приедет в С-ск. А высланные деньги—на то, чтобы на весь июнь я смогла снять дачу где-нибудь под С-ком, где мы смогли бы жить этот месяц, пока не зарегистрируют нас как мужа и жену. И ещё он писал, что есть у него несколько вариантов обустройства нашей дальнейшей, семейной жизни, один из которых - жить в Тюмени, где я смогу работать в средней школе города. Для этого он привезёт с собой вызов от Тюменского ГОРОНО. Когда он приедет, мы вместе сможем выбрать один из вариантов. Я очень ждала его, считала дни до его приезда. Мне казалось, что, когда мы будем вместе, всякие беды будут обходить меня стороной. Я почему-то верила в его счастливую звезду. В предэкзаменационной суете и заботах о предстоящей встрече с Володей как-то притупились, отошли в сторону воспоминания об аресте тёти Розы. Я больше стала думать о будущем и реже вспоминала о том, что было в моей жизни. Но неожиданная встреча в коридоре нашего общежития вдруг вновь напомнила мне о прошлом. Это был тот лейтенант,  который проводил обыск и арест тёти Розы. Не знаю, какие их специфические дела привели его в наше общежитие, но встретив меня, он поздоровался, назвав меня по имени, и сказал, что  он помнит меня и  то, что он мне обещал, он не забыл, и уже кое-что смог сделать. И сейчас имеется возможность как-то повлиять на судьбу моей тёти. И тогда я вспомнила, что в ту злосчастную ночь, когда я вышла из квартиры тёти Розы, он последовал за мной на лестничную площадку и говорил мне о каких-то возможностях. Но в тот момент я даже не слушала его, убитая тем, что произошло,  а потом и вообще забыла об этом эпизоде. Зато сейчас я внимательно слушала, о чём он говорит. Он обещал прийти ко мне на днях с конкретным планом. И, действительно, он пришёл  через три дня. Мы вышли во двор нашего общежития, присели на скамейку. Наконец я узнала его имя. Звали его Сергей. Он даже назвал и свою фамилию, Мочалов. Как он мне рассказал, тётя Роза сейчас находится в Карагандинском лагере. Веских доказательств в её антигосударственной деятельности нет. Кроме того, начальство лагеря отзывается о ней положительно. И нужно лишь сделать последнее усилие, собрать ходатайства от нескольких знающих её людей с тем, чтобы её дело было рассмотрено заново, и это может привести к её оправданию, а значит, и к освобождению. Он предложил мне самой написать такое ходатайство и постараться найти среди знакомых тёти Розы таких, которые смогли бы сделать то же самое. Всё, о чём он говорил,  казалось мне логичным и вызывало доверие, но неясными оставались мотивы, зачем ему это нужно. Может быть, у него есть какие-то виды на меня. И чтобы не было никаких иллюзий, я сказала ему, что выхожу замуж, и что единственное, чем я могу расплатиться с ним, это благодарность и дружба. И я увидела, что это на какой-то момент  смутило его, и он в этом даже признался. Но, несмотря на это, он обещал продолжить начатое, как он выразился, «доброе дело».

Надежда помочь тёте Розе окрыляла меня. Я даже об этом написала домой, в Минск.  Поделилась  и с Инкой, рассказав ей в деталях о нашей встрече и разговоре с Сергеем. Но у неё мой рассказ не вызвал большого энтузиазма, и она предложила посоветоваться с её отцом. Вечером того же дня у меня состоялся разговор с Вадимом Петровичем. Выслушав мой рассказ, он спросил:

--В каком звании твой знакомый, этот Сергей?

--Не знаю. Я не спрашивала. Во время ареста, я обратила внимание, у него в петлицах были два кубика. А сейчас он приходил ко мне в штатской одежде.

--Значит - лейтенант. Но это ведь младшее командирское звание. Я не думаю, что у него есть достаточные возможности, чтобы как-то повлиять на судьбу твоей тёти, тем более, что она сейчас находится не здесь, в распоряжении наших местных органов, а за тысячи километров отсюда. В то же время, может быть, у него есть какие-то  связи в органах, в чём я очень сомневаюсь. Знаешь, Соня, у меня есть серьёзные сомнения в возможностях и искренности твоего знакомого. Боюсь, что у него есть какой-то свой интерес в этом деле, и, скорей всего, он касается не твоей тёти, а лично тебя. Конечно, надежду терять не стоит, но будь осторожна.

Разговор с Вадимом Петровичем пригасил моё радужное настроение, но я всё-таки надеялась, мне очень хотелось верить, что можно что-то сделать, чтобы спасти тётю Розу. Какой она «враг народа»? Ведь вся её жизнь и вся её работа была только на пользу народу. А её арест - это ошибка, недоразумение, которое нужно исправить, а сейчас, возможно, представляется такая возможность. Так надо ею воспользоваться. Я подготовила своё ходатайство в таком виде, как советовал мне  Сергей. Просила написать такие же ходатайства тех немногочисленных знакомых тёти Розы, которых я знала. Но никто из них не согласился на это, объясняя  бесполезностью самой затеи и боязнью за свою судьбу и судьбу своих детей. А некоторые вообще заявили, что недостаточно знали мою тётю, и вполне возможно, что её арест законен и справедлив.

Очередная наша встреча с Сергеем прошла в ресторане, куда он пригласил меня. Там я рассказала ему о скромных результатах моих попыток получить ходатайства от тётиных знакомых, но он успокоил меня тем, что, как он сказал,  сам нашёл людей, которые готовы помочь нам. Я подала ему листок с моим ходатайством. Он просмотрел его, и сделал кое-какие поправки.

--А теперь—сказал он, - ты перепишешь его на специальный бланк, и мы сдадим его в наше управление.

Он расплатился с официантом за наш обед, и мы вышли из ресторана. Он взял меня под руку, и мы пошли в сторону центра. Подойдя к какому-то дому, он направился к одному из его подъездов. Я остановилась.

--Куда ты меня ведёшь? Это ведь жилой дом.

--Да. Здесь я живу. У меня в квартире есть нужные нам бланки. Ты их заполнишь, и мы отнесём их в наше управление.

И только сейчас я почувствовала по дрожи в его руке, которой он держал меня за локоть, и по напряжённости его речи, какое-то  нетерпение. И тут я вспомнила слова Вадима Петровича «Будь осторожна!».

--Нет, Сергей, ты пойди сам, вынеси мне бланк, а я подожду тебя здесь вон на той скамейке.

--Я приглашаю тебя. Заодно посмотришь, как я живу.

-- Как-нибудь в другой раз. А сейчас лучше я побуду здесь. Прошу тебя, не настаивай.

--Ты что, боишься? Всё будет в порядке, - и в его голосе я почувствовала какую-то напряжённость и даже раздражение. Его рука крепче сжала мой локоть, и он буквально стал тянуть меня в подъезд. И тогда я вырвала свою руку и побежала. Я бежала, не оглядываясь, и боялась, что он погонится за мной. Опомнилась я только, когда оказалась около Инкиного дома. Дверь мне открыла Инка. Она была в квартире одна. Родители ещё не пришли с работы.

--Что случилось? - с тревогой спросила она. - на  тебе лица нет.

И я рассказала ей всё, что со мной приключилось, вплоть до моих ощущений. Она слушала меня, не перебивая, а потом заявила:

--Он хотел изнасиловать тебя. Это точно!  Затащить к себе и изнасиловать! А что, ты бы пошла на него жаловаться? А если бы даже так. Кто бы тебе поверил? Тебе, племяннице арестованной, или ему, работнику НКВД? Ещё хорошо, если он не станет тебя преследовать.

И только тут я поняла, в какой опасности я оказалась. У меня арестовали тётю, а я подаю ходатайство об её освобождении, причём в нём пишу, какая она хорошая, преданная советской власти, то есть подвергаю сомнению правильность её ареста. Это ли не повод для того, чтобы арестовать меня саму. Я схватила свою сумочку и стала судорожно рыться в ней. Слава богу, ходатайство осталось у меня. Я облегчённо вздохнула.

--Соня, когда приезжает Володя?

--Через две недели. А что?

--Эти две недели ты поживёшь у нас. Ты уже договорилась на счёт дачи?

--Да, с первого июня я могу там жить.

--Ну и хорошо. А я попытаюсь узнать, кто это такой Сергей. Как его фамилия?

--Мочалов.

--У Галки Петровой из нашей группы брат работает в НКВД. Через неё я попытаюсь узнать о твоём Мочалове.

Вечером мы сходили в общежитие. Я взяла кое-какие свои вещи, тетради и учебники, и поселилась снова у Инки. А дня через три Инка пришла с обрадовавшей меня новостью. Сергея Мочалова перевели в Москву.

 

Читать дальше