Соня. Володя.

Мне очень нравится бродить по городу. С-ск расположен на нескольких высоких холмах, и это придаёт ему дополнительную  живописность.  Древний город, он более чем на 300 лет старше Москвы. Центр города, бывший  «старый город», обнесён мощной крепостной стеной, кое-где разрушенной, обсыпавшейся. Большой пятиглавый Успенский собор, возвышающийся над городом так, что, когда подъезжаешь на   поезде к городу, первое, что видишь—это маковки куполов этого собора. В центре города имеются старые церкви, монастырь и даже польский костёл. Конечно, всё это в запущенном состоянии и не используется по назначению в связи с антирелигиозной политикой  государства. В городе много памятников, посвящённых войне 1812 года. Много зелени, вековые деревья в многочисленных скверах.
Вот уже три года я живу в этом городе вместе с тётей Розой, учусь на 3-м курсе филологического факультета местного пединститута. Мы вдвоём  занимаем двухкомнатную квартиру. После того, что произошло с дядей Петей, тётя Роза очень сильно изменилась. Она стала замкнутой, очень много работала, часто выезжала в командировки по районам области с инспекциями местных школ, оставаясь там и  ночевать. А в те редкие вечера, когда она бывала дома, была немногословна, уже не рассказывала мне старые легенды, истории. Её угнетала, давила, не отпускала, её собственная история, кошмар, разрушивший все надежды на счастье, на радость, на любовь. О дяде Пете она знала лишь то, что он осуждён на 10 лет без права переписки. И где он находился, она тоже не знала. В те редкие вечера, когда мы ужинали или просто были вместе, она интересовалась моими делами, расспрашивала о моей учёбе, и я старалась рассказать ей что-нибудь забавное, смешное, чтобы как-то отвлечь  от угнетавших её мыслей. Мы спали в разных комнатах, и иногда, по ночам, я слышала сдавленные рыдания из соседней комнаты. И однажды я не выдержала и вбежала к ней. Она лежала на спине в своей постели, а по её щёкам сползали на подушку крупные, как у ребёнка, слёзы. Я бросилась к ней. Мы обнялись, я гладила её по спине, вытирала её слёзы, и мы долго так сидели в темной комнате, прижавшись друг к другу, и сердце моё разрывалось от жалости. Какую красоту разрушила чужая, жестокая воля. Мы обе плакали, и наши слёзы смешивались, соединяя нас в одно единое целое.  А потом, немного успокоившись, тётя Роза сказала:
--Спасибо тебе, Соня. Больше такого не будет. Что-то я распустилась. А сейчас иди спать.
А на утро она вышла из своей комнаты, причёсанная, подтянутая, и ничто не говорило о проведённой ночи.
Обычно весной она брала отпуск и уезжала в Минск повидаться с родными и, хотя бы в это короткое время,  побыть со своей дочуркой. Вот и в этот раз я провожала её на вокзал. Поезд Москва-Минск ушёл, а я вышла на привокзальную площадь и стала ожидать трамвая.  На остановке уже скопилось много людей. Подошёл трамвай, и когда я вошла в вагон, то все сидячие места были заняты, и я остановилась в заднем тамбуре, недалеко от входной двери. На следующих остановках заходили люди, и вагон наполнялся. Я стояла спиной к окну, держась за висячий поручень, а мимо меня в трамвай протискивались всё новые и новые пассажиры. Задние требовали, чтобы те, кто зашёл раньше, проходили внутрь трамвая.
--Молодой человек, пройдите вперёд.
И в ответ я услышала рядом со мной.
--Мне вперёд  не нужно. Я уже пришёл.
Я подняла глаза. Прямо передо мной стоял парень и улыбался. Наши глаза встретились, и я утонула в синеве его глаз. Что-то вздрогнуло и сладко заныло у меня где-то внутри. Люди протискивались мимо, всё сильнее и сильнее прижимая нас, а мы смотрели друг на друга  и молчали. И я не выдержала, опустила глаза, так и не подняв их до самой моей остановки. Когда я вышла и оглянулась, то увидела, что он протиснулся к трамвайному стеклу и смотрит мне вслед...
Прошло несколько дней, и я уже перестала вспоминать об этой неожиданной встрече. Я собиралась на день рождения к своей подруге, моей однокурснице, Инке Бочковой. Уже приготовила для неё подарок, томик стихов Константина Бальмонта, редкость для того времени. Ведь поэты-символисты были не в чести у официальной системы народного образования, их индивидуализм противоречил духу коллективизма, в котором должен был воспитываться новый,  советский, человек. Мне повезло, я нашла этот томик среди старых книг на книжном развале, что расположился в подворотне дома рядом с книжным магазином на улице Ленина. Старый еврей, хозяин развала, бережно завернул книгу в газету и, передавая её мне, сказал:
--Сейчас не издают Бальмонта, но поверьте мне, это таки большой поэт. Вы сделали очень ценную покупку. Поздравляю Вас.
Было начало мая, только недавно прошли майские праздники. Погода была по-весеннему тёплая. Я вышла заранее, чтобы где-нибудь в укромном месте, на природе, которую так чувствовал и понимал поэт, снова перечитать наиболее полюбившиеся мне стихи. Я устроилась на скамейке в сквере против центральной площади. Пригревало майское солнце, на деревьях в скверике тихо перешёптывались на лёгком ветерке молодые, ещё бледно-зелёные, листочки. Я вновь окунулась в волшебную поэзию Бальмонта и не заметила, как какой-то парень, перепрыгнув через низкую чугунную оградку сквера, вдруг оказался передо мной. Я оторвалась от стихов и подняла глаза. Это был Он, мой трамвайный незнакомец. Он стоял передо мной, в тёмном свитере, с непокрытой головой и небольшим чемоданчиком в руках. Ветер шевелил его светлые прямые волосы, а он, радостно улыбаясь, заявил:
--А я всё-таки  нашёл тебя!
Я смотрела на него, и снова у меня сладко заныло где-то внутри. И я увидела, что глаза его совсем не голубые, а иссиня серые, и светились  они радостью.  Но вдруг он посерьёзнел, что-то обдумывая, и попросил:
--Пусть мой чемодан постоит здесь, а я скоро приду.
Не ожидая моего согласия, он вновь перепрыгнул через оградку и помчался вслед за проходящим по площади трамваем, на ходу вскочил на подножку и скрылся за поворотом. Я сидела в растерянности. Рядом, на скамейке, стоял его чемодан, и я вынуждена была его охранять. Мысли, самые разные, метались в моей голове, а я сидела как прикованная к скамейке и не знала, как мне поступить.  Подошло время, когда уже надо было отправляться к Инке, а его всё не было. Я встала со скамьи, но, взглянув на чемодан, снова села. Я нервничала, понимала, что опаздываю к Инке, но мне очень хотелось дождаться, снова увидеть его. Появился он ещё через полчаса, неся перед собой огромный букет тюльпанов. Подавая  его, он взял у меня книжку. Чтобы удержать этот букет, мне понадобились обе руки. А я стояла, растерянная, держа в руках эту красоту, и первое время не знала, что мне делать. Куда-то улетучились слова упрёков, которые за миг до этого вертелись в моей голове. И только смогла произнести: --А я уже опаздываю на день рождения. И голос мой звучал беспомощно и тихо.
--На чей день рождения?
--Подруги моей, Инки.
--Ну, так пойдём.
И мы пошли: я, неся в двух  руках букет, и он, в одной руке свой чемодан, а в другой, книжку стихов Бальмонта. Мы шли по улицам  ещё не снявшего своего первомайского наряда города.  Встречные люди провожали нас своими взглядами, предполагая, что это идут муж и жена, один из которых приехал из долгой поездки, а другой встречал его. Ведь только  долгая разлука и нетерпение ожидания встречи могут сопровождаться таким букетом цветов. Мы подошли к подъезду Инкиного дома. Я остановилась, посмотрела на него.
--Ну, и что дальше? — спросила я.
--По-моему, ничего. Надо идти.
Мы поднялись на этаж.
--Он спросил: «Это  здесь?»  Я кивнула, и он нажал на кнопку звонка.
Дверь нам открыла Инка.
--Сонька, почему так поздно?
Я молчала, а он сказал:
--Извините, но у нас была очень уважительная причина. Но ведь лучше поздно, чем никогда. Вы согласны?
--Ладно, уж. Согласна. - Она взяла из моих рук букет, положила его на тумбочку, а он подал ей книжку.
-- Ой, Бальмонт! Где вы его взяли?
--Где взяли, там уже нет. Он теперь здесь.
--Ну что ж, большое спасибо и за цветы и за Бальмонта. Давайте знакомиться. Меня зовут Инна.
Она протянула ему свою руку.
--Владимир, - отрекомендовался он, пожимая своей большой ладонью её руку, которая целиком скрылась в ней. Из комнаты доносились звуки песни. Патефон голосом запрещённого Козина грустно рассказывал:
--Меж высоких хлебов затерялося
Небогатое наше село.
Горе горькое по свету шлялося
И до нас невзначай добрело.
Мы вошли в комнату. Гости, в основном студенты нашего факультета, разместившись по разным углам комнаты, слушали песню. Стол был уже накрыт, и Инка, представив всем моего попутчика, предложила садиться за стол. Мы уселись. Разлили по рюмкам вино. Володя, теперь я знала, как зовут моего нового знакомого, ухаживал за мной, что-то накладывал мне на тарелку, а я находилась в состоянии какого-то ступора, заторможенности. Мне всё казалось, что то, что происходит сейчас, происходит не со мной. Были тосты, шутки, анекдоты, смех, и я тоже принимала во всём участие, но происходило всё это автоматически, как бы без меня, как во сне. Кто-то предложил почитать стихи. Всем по очереди. И только, когда очередь дошла до меня, и я начала читать стихотворение Ахматовой «Муза», обморочное состояние, в котором я находилась всё это время, оставило меня. Я снова стала более адекватно воспринимать всё, что происходило вокруг. И в это время слово было предоставлено Володе. Он, смущённо улыбаясь, сказал, что ему очень нравится одна вещь, но это не совсем стихи, а нечто среднее между стихотворением и прозой. Все согласились. Какое-то время он молчал, как бы собираясь  с мыслями. Все в ожидании затихли.
Я хотел написать о тебе стихи,
Чистые и прекрасные,
Нежные и незабываемые,
Как первый снег под лучами солнца,
Как запах волос любимой девушки.
Но у меня ещё не было любимой девушки,
А сердце моё не научилось любить.
Я хотел спеть песню тебе,
Звонкую и ласковую,
Бурную и покорную,
Как звуки волны южного моря,
Как мои чувства к тебе.
Но море так далеко,
А о моих чувствах знаю только я.
Я хотел рассказать тебе сказку,
Смешную и печальную,
Волнующую и немного грустную,
Дивную сказку доброго волшебника.
Но сказки нравятся только детям,
А взрослые не верят в них
И забывают о добром волшебнике.
Всё это я хотел отдать тебе,
Но ты не пришла,
И песня не прозвучала,
Не сложились стихи,
Не рассказана сказка.
И ты не услышала их,
И теперь уже никогда не услышишь.
А мне очень жаль и очень грустно.
Все молчали, а потом кто-то сказал: «белые стихи», а кто-то спросил:- «А кто автор?»  На что Володя ответил, что он сейчас уже не помнит.
--Ну, вот и хорошо. А сейчас будем пить чай, - заявила Инка. Она направилась на кухню и поманила меня за собой.
--Кто он такой? - спросила она, когда мы оказались одни.
--Не знаю.
--Как это не знаешь?
--Вот так, и не знаю. Я даже имени его не знала, пока он не назвался тебе там, в прихожей.
--А где ты его откопала?
--В трамвае.
--Очень интересно... Ну ладно, потом расскажешь.
После чая гости стали расходиться. Стала собираться и я. Тогда Володя поблагодарил Инку за гостеприимство и сказал, что нам тоже надо, как он выразился, «идти домой». Какой «дом» он имел в виду, мне было не понятно. Мы вышли. Улица была слабо освещена редкими фонарями. Было достаточно прохладно. Я сказала ему:
--Спасибо вам за компанию, за цветы, но мне нужно домой.
--А где твой дом?
Я указала направление, куда мне нужно идти.
--Я провожу тебя. Мне всё равно некуда идти. Я вижу, ты замёрзла.
Он остановился, раскрыл свой чемодан, вытащил оттуда ветровку и накинул её на меня.
--Слушай, Соня, мы уже достаточно знакомы, чтобы обращаться друг к другу на «ты». Прошу тебя.
--Хорошо, но всё равно я Вас.., тебя, совсем не знаю, и почему ты привязался именно ко мне?
--А потому, что именно такой я представлял себе девушку своей мечты. Ты даже приходила ко мне во сне. И сейчас, когда я всё-таки встретил тебя, мне нельзя потерять то, что я так долго искал. Мне повезло, что я приехал со своим другом в С-ск, где живёшь ты, и что тогда, в трамвае, я увидел тебя. Ведь все эти дни после той встречи, я каждый день приезжал из Ташкина, где живут родители моего друга, в С-ск и искал тебя. И мне повезло, я, наконец, нашёл тебя, пусть и в последний день моего отпуска, но всё же нашёл.
Он говорил всё это не громко, без намёка на пафос, но так убедительно, что я верила ему. Это было, как объяснение в любви. Я очень хотела верить ему. Мне он очень нравился. Но мне не верилось, казалось невероятным, что такое может произойти именно со мной. Мне всё казалось, что это какой-то чудесный, сказочный сон. Мы шли по ночной улице, а он рассказывал мне всё о себе.
Сам он из Рязани, там и сейчас живут его родители. Закончил в Москве горный институт. Сейчас работает в Тюмени геологом. Ищет месторождения нефти. В отпуск побывал у родителей в Рязани, а потом на несколько дней приехал к своему другу и коллеге по работе, чтобы познакомиться со С-ком, о котором  там, в Сибири, во время стоянок, с таким восторгом рассказывал его друг, Олег. Да, он знакомился с достопримечательностями С-ска, но главной целью его было найти меня. Подолгу торчал на той остановке, где я тогда вышла, надеясь, что именно там он сможет встретить меня. Но всё было безуспешным. Но заканчивался отпуск, и сегодня они с другом должны были выехать на своё место работы. С утра он в последний раз поехал в город на свои поиски, договорившись с другом встретиться на вокзале перед отходом поезда.
--А когда я увидел тебя там, в скверике, я помчался на вокзал, отдал Олегу свой билет, чтобы он сдал его в кассу, объяснил ситуацию и попросил передать от меня заявление о продлении мне отпуска ещё на две недели. Так что у нас есть ещё две недели, чтобы поближе познакомиться.
Мы подошли к моему дому, остановились. Надо было прощаться, но мне так не хотелось этого, не хотелось вылезать из его ветровки, не хотелось отпускать его, хотелось позвать его с собой, но я боялась. Боялась не его, а самой себя.  А он спросил:
--Ты здесь живёшь?
--Да.
--С родителями?
--Нет, мои родители живут в Минске, а я, пока учусь, живу у тёти, маминой сестры.
И тогда я спросила,- А куда ты пойдёшь, где будешь ночевать? - и сама испугалась, боялась, что он может уйти.
--Пойду к родителям Олега.
--В Ташкино? Так это километров двадцать.
--А мне не привыкать.
--Но ведь это будет ночь. Люди будут спать. Ты их будешь будить?
--Ну тогда на вокзал.
--Ладно, уж, пойдём к нам, попьём чаю, а там решим.
Я видела, как он обрадовался. Мы поднялись на наш этаж. Я открыла ключом дверь, вошли в прихожую. Он шёпотом спросил:- Куда поставить чемодан?
--Можешь не шептать, ты никого не разбудишь. Тётя в Минске.
--Так ты что, совсем одна?
--Нет, мы теперь, как видишь, вдвоём. Ладно, будешь спать в этой комнате, а я пойду в тётину. Не выгонять же тебя, бездомного, на улицу. Я пойду, согрею чай, а ты пока можешь посмотреть журналы.
Я указала ему на этажерку, где стояли мои книги и журналы. Когда я вернулась, переодетая по-домашнему, с горячим чайником в руках, он стоял у стены, на которой висела фотография всей нашей семьи, сделанная лет восемь назад, ещё до тёти Розиной свадьбы. А на столе красовалась бутылка шампанского, по всей видимости, извлечённая из его волшебного чемоданчика, а рядом лежал один тюльпан, очевидно, украденный из того большого букета, который остался у Инки, и где-то спрятанный им, может быть, всё в том же чемоданчике. Не оборачиваясь, он сказал:
--А вот это ты! Я узнал тебя, хотя тут ты ещё совсем девочка.
Когда он обернулся и увидел меня в домашней одежде, в его глазах я увидела удивление, смешанное с восхищением. И он прерывающимся голосом сказал:
--Вот  именно такой я видел тебя в своих снах, очень домашней и очень, как бы это сказать, родной.
Эти его слова вдруг охватили меня волной нежности,  И я поняла, нет—почувствовала,  это--моя судьба. Что не будет в моей жизни человека ближе, чем он. Мы сели за стол, я принесла фужеры, он наполнил их, и мы выпили их до дна. Про чай мы совсем забыли. Он взял мою руку, стал гладить её, а у меня сладко замерло в груди, и я подалась к нему всем своим телом. Наши губы встретились, и мы застыли в таком состоянии на бесконечное время. Он припал к моим губам, как томимый жаждой путник приникает к случайно встретившемуся долгожданному роднику с ключевой водой, и долго долго, не отрываясь, пил из него. А потом он взял меня на руки, и мы оказались в постели. Я не помню, кто кого раздевал. Всё это происходило лихорадочно, бестолково, торопливо. И уже полностью раздетые мы долго лежали, прижавшись друг к другу, сумасшедшие и счастливые. Что было потом, невозможно передать словами. Я чувствовала на себе его сильное тело, и  неземное блаженство переполняло всю меня. Он приподнялся на руках и стал целовать меня в глаза, шею, грудь, я обхватила его за шею, и мы погрузились в сладостный, безумный мир непередаваемо сказочных ощущений. Мы уставали, отдыхали, и снова всё повторялось. Уснули лишь тогда, когда в окно стала просачиваться синева наступающего утра...
Проснулась я от ощущения, что я снова одна. Не открывая глаз, я протянула руку, но его не было рядом. Открыв глаза, я увидела, что на подушке вместо него лежит записка, на которой большими буквами написано: «Любимая, я не бросил тебя, я очень люблю и никогда не оставлю тебя. Я скоро буду. Целую. Володя».  А через некоторое время я услышала, как повернулся ключ в замке, и пришёл он, нагруженный какими-то пакетами, бутылками и цветами. Всё принесённое он свалил на стол. Стал на колени перед кроватью, стянул с меня одеяло и стал целовать во все незащищённые, стыдные места моего тела. А потом мы снова были вместе. И так продолжалось целых два дня и две ночи, а в понедельник утром он заявил, что нужно пойти в ЗАГС и зарегистрировать наш брак.
--Мы с тобой теперь муж и жена, и надо этот факт оформить официально. Ты согласна?
Да, я была согласна, я на всё была согласна. В тот момент я не задумывалась над тем, что мне нужно окончить институт, что он работает где-то в далёкой Сибири, что совершенно  не понятно, как можно всё это совместить. Лишь потом, немного отрезвев от свалившегося на меня счастья, у меня стали возникать эти вопросы. А сейчас, позавтракав, мы отправились в ЗАГС.
Женщина, которая приняла наши заявления и паспорта и записала наши данные в толстую амбарную книгу, сказала:
--Регистрация вашего брака состоится через месяц, 10-го июня в 16 часов. Прошу вас не опаздывать.
--Но для меня это никак не подходит,-- забеспокоился Володя. - У меня есть всего десять дней, а потом я должен вернуться на работу, в Тюмень.
--Ничем не могу вам помочь, таковы правила. Вступая в брак, вы должны ещё раз подумать, не совершаете ли ошибку. Ведь это очень серьёзный шаг в вашей жизни, и нельзя его делать под влиянием одномоментного порыва. Вот на это и даётся месяц, чтобы вы всё обдумали, взвесили и приняли окончательное решение.
--А нельзя этот процесс «взвешивания» уплотнить до десяти дней?  Мы обещаем Вам, что все эти десять дней будем интенсивно взвешивать и обдумывать наш поступок, и, в конце концов, примем окончательное решение.
--Я сочувствую вам,-- сказала она, улыбаясь,--но не в моих силах нарушить существующую инструкцию.
--Но может быть это в состоянии сделать заведующая ЗАГСом?
--Так я и есть заведующая ЗАГСом.
Мы вышли на улицу, Володя был очень расстроен, я это чувствовала.
--Ну что ты так переживаешь? Ведь мы с тобой после того, что было, и так муж и жена. Или ты сомневаешься?
--Нет, конечно, но там, когда у меня будет свободное время, я смог бы открывать свой паспорт, смотреть на сделанную запись, и это было бы для меня как свидание с тобой.
Оставшееся до его отъезда время мы посвятили знакомству с городом. Побывали в самых укромных его уголках, даже в таких, о существовании которых я сама не подозревала. Я совсем запустила занятия в институте. Он много и интересно рассказывал о Тюмени и, вообще, о тех диких, ещё не тронутых человеком, местах, где ему пришлось побывать, о тех людях, с которыми ему пришлось встречаться. Надо сказать, что он умел увлечённо рассказывать обо всём им увиденном. Его рассказы я слушала с удовольствием. У Володи был свой фотоаппарат, и мы много снимали друг друга на фоне каких-нибудь достопримечательностей города. А нашу общую фотографию мы сделали в одной из фотомастерских. Но главного мы так и не смогли решить: как нам быть дальше, и решили отложить это решение ещё на год, когда я окончу институт, и он приедет в очередной отпуск ко мне. Зато вечера мы превращали в праздник. Красиво накрытый стол, вино, хорошая закуска. Рассказы о себе, о своих родных и друзьях,  всё это ещё больше сближало нас. В один из таких вечеров к нам в гости пришла Инка со своим другом, Димой. Было очень весело и как-то уютно. Мы пили вино, закусывали, танцевали под патефон, пели песни под тётину  гитару и Володин аккомпанемент. А потом мы провожали наших гостей. Мы шли по ночному городу. Радостно улыбались  нам  освещённые окна домов, подмигивали уличные фонари, о чём-то таинственном нашёптывали нам листья деревьев, лёгкий весенний ветерок нежно касался наших лиц. И на душе был покой и ожидание счастья. А потом была ночь, восхитительная ночь, непередаваемая словами.
Но всему приходит конец. И вот мы стоим, обнявшись, у вагона поезда, а я молю бога, чтобы поезд задержался хоть ещё  на немного со своим отправлением. Но всё бесполезно. Порядок на железной дороге железный, ему не понятны наши чувства, наши желания. Раздался гудок паровоза, лязгнули соединения между вагонами, и поезд тронулся, увозя от меня любимого человека. А я осталась на перроне. И было во мне только одно желание, чтобы, как можно быстрей, прошёл следующий год, год нашей первой разлуки.

 

Читать дальше