Борис. Школа.

 

 

1947 год, город С-ск,  мужская средняя школа, где я  учусь в  10-м классе. Класс небольшой, всего 13 учеников, но в основном—это переростки,  пропустившие по году, а некоторые и 2 года, во время войны. Нам уже по 18, некоторым по 19, а Ваньке Кретинину уже 20 лет. По разному воспитывала нас война. Все мы пережили и бомбёжки, и потерю близких, и голод, и лишения, и тяжелый, не по годам, труд. Наш жизненный опыт превосходил наш возраст. И непросто было учителям приспособиться к тому, что перед ними не обычные школьники, а уже много познавшие, много повидавшие и пережившие взрослые люди. Но в то же время мы были учащимися, и общие школьные правила и требования были обязательными и для нас. В основном все мы пришли в школу за получением знаний, но были и нарушения этих правил, и проделки, но, надо сказать, не было в них ни жестокости, ни злого умысла. И многое зависело от учителя, как он воспринимал нас.

Классным руководителем у нас была учительница математики Раиса Моисеевна. Нельзя сказать, что она смогла нам привить любовь к математике, но она нашла с нами общий язык, и мы относились к ней более или менее благосклонно. До 9-го класса включительно литературу у нас вёл директор школы Константин Борисович Павлов, человек довольно жёсткий, суровый, каким, наверное, и должен быть директор мужской школы. На его уроках соблюдалась железная дисциплина. И вообще, дисциплина в школе поддерживалась за счёт не принятых сейчас норм взаимоотношений между учащимися и администрацией в лице директора и завуча. Последних в школе мы прозвали «братьями разбойниками». Вот представьте себе ситуацию. По узкому, слабо освещённому коридору во весь опор несётся ученик, расталкивая по пути всех встречающихся. И вдруг он замечает, что навстречу идет завуч школы, Василий Иванович. Ученик мгновенно останавливается и, чтобы пропустить завуча, прислоняется спиной к стене. Василий Иванович подходит медленным шагом к ученику, поворачивается к нему лицом и впивается в него  сверлящим  взглядом, а потом вдруг своим указательным пальцем делает резкое движение снизу вверх перед самым носом ученика, сопровождая всё это репликой: «У, п-прелесть!». Ученик делает естественное для этой ситуации движение, отклоняя свою голову назад, и, так же естественно, ударяется головой о бетонную стену. И вся энергия, бушевавшая в нём до этого, вдруг куда-то уходит.. Казалось бы—непедагогические методы, но они давали педагогический эффект. И не было случая, чтобы учащиеся или их родители жаловались на применение подобных методов. Вот ещё случай. Восьмиклассник Колька Козлов отпросился у учителя выйти с урока, якобы ему нужно в туалет. Школа плохо отапливалась, и большинство учеников сидели на уроках в пальто или теплых куртках. Колька был в ватнике или, как его ещё называли, телогрейке. Знаете, это была такая зимняя одежда ЗеКов. В школе много учеников ходили в таких ватниках.. Так вот, Колька зашёл в школьный туалет, который был пуст в связи с тем, что шёл урок, вытащил из кармана папиросу и закурил. И только он сделал несколько затяжек, дверь туалета открылась и на пороге появился директор. Колька быстро спрятал руку с тлеющей папиросой в рукав своей телогрейки и хотел улизнуть из туалета. Но не тут то было. Директор остановил его и  спокойно так стал расспрашивать, почему он не на уроке, о его успехах в учебе, о родителях, о домашних условиях. Колька отвечал, но в рукаве становилось жарко. И только когда из рукава пошёл дым, директор отпустил его. Но вернёмся снова в наш класс.

Непререкаемым авторитетом в классе был мой друг, Мишка Серпиков. Перед войной его семья жила в С-ске, хотя отец его, командир Красной армии, был переведён служить на западную границу, в город Брест, куда должны были переехать и все остальные члены семьи: мать и Мишка с младшей сестрой. Но началась война, и им пришлось уезжать совсем в другую сторону—на восток, в Кемеровскую область, а отец его так и остался навсегда в городе Бресте. Мать стала работать на химическом заводе, эвакуированном из западных районов страны, во вредном цехе. Техники безопасности на заводе не было никакой, в результате чего, после четырёх лет такой работы, она стала инвалидом. В 1943 году, тринадцатилетним мальчишкой, оставив школу, Мишка стал работать на военном заводе станочником. Роста он был маленького, (это потом  вымахал под метр восемьдесят) и чтобы он мог дотянуться до станка, ему подставляли под ноги ящик, стоя на котором он работал. Работа на заводе начиналась рано, и однажды он опоздал на свою смену, проспал. В то время опоздание на работу, а особенно на военном заводе, считалось преступлением против государства. Ему грозило наказание в виде трудовых лагерей. Но всё как-то обошлось, учли, видимо, его возраст и добросовестную работу до этого нарушения. В конце войны они вернулись в С-ск. Им удалось получить комнату в одном из бараков, которые во множестве в городе строили пленные немцы, и в котором они продолжали жить и на то время, о котором идёт речь в данном повествовании. На Мишку легла обязанность заботиться о больной матери и сестрёнке. Доходы семьи составляли пенсия матери за погибшего мужа и то, что мог заработать или добыть Мишка зачастую и противозаконными способами.

Был в С-ске, в непосредственной близости от его центра, довольно большой пустырь, на котором стихийно возник базар, где можно было купить или продать, в основном, подержанные вещи или что-нибудь из продуктов. Были даже сооружены несколько столиков, на которых продавцы раскладывали свои товары, но большинство  продавцов  носило предлагаемые вещи на руках, прохаживаясь из одного конца базара к другому. Покупатели тоже перемещались от одного продавца к другому, прицениваясь и торгуясь. В общем всё выглядело, как какое-то «броуновское движение». Рядом с этим базаром стояло несколько деревянных бараков, в которых обосновались люди, не нашедшие в послевоенном С-ске другого жилья. Кто тут только не обитал, начиная от жуликов, бандюков, пьяни и кончая вполне законопослушными гражданами. Периодически навещала эту «колонию» милиция в поисках подозреваемых в чём-либо или, чтобы утихомирить междуусобицы, частенько возникавшие там и кончавшиеся иногда и поножёвщиной. Так вот, в одном из таких бараков и жил Мишка Серпиков со своей матерью и сестрой, а базар был тем местом, где Мишка добывал средства для содержания своей семьи. По внешнему виду он почти ничем не отличался от окружающей его публики. Крепкого телосложения, с золотой «фиксой» во рту, признаком принадлежности к блатной братии, он считался «своим» в том мутном мирке, который сформировался в этой части послевоенного С-ска. Жизнь в такой «тёмной» атмосфере  закалила  его характер, но не втянула в себя. Он пользовался авторитетом среди местных обитателей за его недюжинную силу, которую иногда приходилось и применять. Жизнь вынуждала его к этому. А в действительности он был добродушным парнем, справедливым и участливым к чужим бедам и проблемам. Именно это и стало основой его авторитета в классе.

Наша с ним дружба началась на футбольном поле. Мы выступали за разные юношеские команды. Я—в качестве вратаря за довольно слабую команду «Молния», а он за одну из сильнейших команд, «Большевик»--нападающим. Наша семья только перебралась в С-ск из соседнего районного городка, где я уже играл в городской команде. Прийдя на стадион, я предложил свои услуги первой попавшейся команде, которая там проводила тренировку. Это и была «Молния». В играх на первенство города наши команды встретились. Я ещё даже не был официально оформлен в команде и выступал лишь по согласию нашего «противника». И, казалось бы, лёгкая победа «Большевика» не вызывала никаких сомнений. Но проходит первый тайм, а затем и половина второго тайма, а счёт так и остаётся 0-0, и всё благодаря удачной игре вратаря «Молнии», то есть меня. Игра по сути дела шла на одни,  мои ворота. И только в конце игры нападающим «Большевика» удалось всё же забить гол. После игры ко мне подошли игроки «Большевика» и предложили играть за их команду. Я согласился. Так я познакомился с Мишкой. А потом получилось так, что и в школе мы оказались в одном классе.

Полной противоположностью Мишке был Липник Володя. Отец его тоже не вернулся с войны. Володя был единственным ребёнком в их семье. Вскоре после освобождения С-ска, в конце 1943-го года, они с матерью вернулись из эвакуации. К счастью, хотя их дом и был прилично повреждён,  их коммунальная квартира, где они занимали одну комнату, сохранилась, и даже сохранились  некоторые вещи, в основном из мебели. Там они и стали жить. Мать стала работать врачём в больнице, а Володя пошёл в школу. В голодные военные и послевоенные годы, у Володи был обнаружен туберкулёз лёгких. Спасти его могло лишь хорошее питание. И тогда его мать в больнице, где она работала, достала несколько литров рыбьего жира. И, мало того, что он вынужден был регулярно принимать это, не совсем приятное, снадобье, вся пища для него готовилась на этом жире. Так он и выкарабкался из, казалось бы, безвыходной ситуации. Но всё это отразилось на состоянии его здоровья и характере. Был он тихий, много читал, и совсем не увлекался спортом, но был верным болельщиком нашей с Мишкой команды. Однако и с ним тоже приключилась одна забавная история. Во время перемен в школьном дворе мы частенько гоняли футбол. Вовка, так мы его звали между собой, участия не принимал, а мирно прогуливался рядом. И тут мяч после удара кого-то из нас попал ему в спину. Он, разозлившись, с силой ударил по мячу, который, срезавшись с его ноги полетел в сторону окон школы. В классе на первом этаже было разбито стекло. В процессе разбирательства инцидента в кабинете директора школы виновника случившегося найти не удалось. И тогда директор принимает решение -- стекло должно быть вставлено. Если же это не произойдёт, всем ученикам класса будет снижена оценка по поведению, что означало, что ни один из учеников не сможет получить аттестат зрелости с отличием независимо от оценок по остальным предметам. Дело в том, что в то время была проблема с оконным стеклом, его просто не было в городе. Многие жители вынуждены были вместо стекол вставлять картон или фанеру. В школе в двойных рамах полностью была застеклена только одна, а вторую надеялись застеклить лишь к зимним холодам. Перед нами встала серьёзная проблема—где найти стекло. И тогда я вспомнил, что в окне школьного туалета, в одной створке второй рамы, есть целое стекло. Вот это стекло и перекочевало из туалета взамен разбитого Вовкой. Причём вся процедура прошла поздно вечером того же дня, когда произошёл инцидент. Мишка притащил с собой плоскогубцы, молоток, я мекие гвозди. Вовка стоял на «шухере», а мы пробрались к зданию школы. Нам удалось распахнуть окно в туалете. Забравшись во внутрь, мы аккуратно вынули нужное нам стекло, затем так же аккуратно закрыли окно. Теперь предстояло незаметно подобраться к разбитому окну, вытащить из рамы осколки, оставшиеся в ней после Вовкиного удара, и вставить новое, добытое нами, стекло. Всё прошло безупречно, и никто, в том числе и директор, не догадался, как  и кем был восстановлен статус-кво в истории с разбитым окном.. А может быть и догадался... Это так и осталось тайной.

Вырос Володя в интеллигентной семье. Мать его, я уже говорил, была врачём, а отец  музыкантом и большим любителем русской литературы. Видимо, от отца Володя и унаследовал любовь к поэзии. У него была удивительная память на стихи. Уже через приличное количество лет, когда мы с ним летом «дикарём» отдыхали в Крыму, в Коктебеле, у нас собралась неплохая компания,  состоящая  из нас двоих и нескольких дипломантов Ленинградского электротехнического института. По вечерам мы собирались на берегу моря, пели под гитару песни Визбора, Окуджавы и других бардов, а Володя читал стихи. Он мог  читать их часами. А тогда, в школе, мы знали его страсть, но в нашей «мужской» компании он больше удивлял нас стихами фривольного характера. Например, такими:

В беседке, где рябина рдела,

Одна старушка запер...лась

И рукодельем занялась

В отсутствии другого дела.

Или ещё:

Стиль батерфляй на водной глади

Нам показать решили... девы.

Они прекрасны словно Евы

В бассейне водном в Ленинграде.

И ещё:

В турнирный день один вассал

Весь графский замок обо...шёл,

Нигде уборной не нашёл

И в книгу жалоб записал.

Мы интересовались, кто автор этих четверостиший, но он говорил, что не помнит. А у нас закралось подозрение, что их автором является он сам. Но он утверждал, что сам он никаких стихов не пишет, не умеет.

Недавно прошла денежная реформа, открылись магазины, в которых  за деньги, а не по карточкам, можно было купить и продукты и даже вино. Начали работать кафе и даже  ресторан. Появилась возможность разнообразнее и интереснее проводить свободное время. Но нужны были деньги. Источником их для нас стал Парк Культуры и Отдыха, в котором несмотря на его послевоенную запущенность, собирались компании любителей игры в карты, домино, шахматы. Играли и на деньги. Мишка в своём «шалмане» научился неплохо обращаться с картами. Из парка он всегда уходил победителем. На вопрос, как это ему удаётся, он отвечал:--Надо уметь работать не только головой, но и руками. Я зарабатывал шахматами. Зато Вовка оказался хорошим менеджером или, как тогда называли, спекулянтом. Он умел задёшево купить и задорого продать. Добытые деньги мы делили на две равные части: половину на нужды «добытчика», а вторую половину—в  «общак». Общак хранился у Вовки и был неприкосновенным запасом до тех пор, пока не появлялся повод устроить очередное пиршество. Тогда мы приглашали знакомых девочек и отправлялись в кафе или, закупив вина и закуски, к Вовке, если его мама была на дежурстве, а иногда и на природу. Те вечера были весёлыми, с шутками, анекдотами, игрой в «бутылочку», поцелуями. Вовка завораживал нас, особенно женскую половину, незнакомыми, но обычно соответствующими настроению, стихами. Мы были молодыми и, не смотря ни на что, радовались жизни

Ещё одним любителем поэзии был Алик Лукашов. Но в отличие от Володи он сам писал стихи. Однажды нам ещё в 9-м классе дали задание написать дома сочинение по творчеству Пушкина. Всё сочинение Алика было написано в стихотворной форме, где стихи Пушкина комментировались стихами самого автора сочинения. Все  стихи, которые он писал делились на два типа: лирические и патриотические. Лирические он читал в узком кругу, иногда на уроках литературы,  патриотические—на официальных мероприятиях: на комсомольских собраниях, общешкольных вечерах. Ещё одним его увлечением была общественная работа. Он был комсоргом класса, а в 9-м классе стал секретарём комсомольской организации школы. Он явно стремился сблизиться с нашей троицей, но было в нём что-то такое, что останавливало нас пойти на это сближение.

Был в классе ещё один большой любитель и знаток литературы, но литературы сатирической, юмористической. Он наизусть мог цитировать отрывки из «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка», увлекался рассказами Зощенко, Чехова. Применял выражения и выдержки из этих произведений в различных жизненных ситуациях. Это был «ходячая энциклопедия» юмора. И в то же время он увлекался и хорошо разбирался в физике. И именно физика стала в дальнейшем его профессией. Звали его Гриша Найман.

Была в классе одна традиция. Я уже писал, что литературу преподавал у нас директор школы. Уроки вёл он довольно сухо, без каких-либо эмоций, которые были бы естественны в преподавании такого предмета, как литература. Но директор был человеком жёстким, не подверженным переживаниям, которые, казалось бы, должны сопровождать человека, знакомящего нас с судьбами литературных героев и их авторов. Таким же жёстким был он при выставлении оценок, особенно за наши сочинения. Очень редко кому удавалось получить за свою работу оценку 5. Но когда это случалось, класс реагировал на это редкое событие самым оригинальным образом. Отличника «распинали» на вешалке, как Иисуса Христа на кресте. Дело в том, что в школе не было общей раздевалки, и в каждом классе у задней стены стояло сооружение на ножках в виде большого щита, в верхней части которого были вбиты гвозди.  На  эти гвозди мы вешали свои зимние пальто, куртки и ватники, а также... учеников, получивших «отлично» по сочинению. Процедура была не болезненная, больше озорная, но не всем она нравилась.  Отказались мы от этого обычая после одного инцидента. Очередным кандидатом на «распятие» стал Гриша . Добровольно «идти» на вешалку он отказался. И когда «палачи» стали подступать к «осужденному», он запустил в них чернильницей. Никто не пострадал, а на стене растеклось большое чернильное пятно. Процедуру отменили, а пятно стало очередным поводом для разбирательства.

Немецкий язык вела у нас старая, всегда суетящаяся, в круглых, с толстой оправой, очках, учительница, Лидия Ивановна, немка по национальности. Уроки проходили сумбурно, бесполезно, каждый занимался своими делами. Иногда, ради забавы или из нежелания быть вызванным отвечать заданный урок, ученик прятался под своей партой или за вешалкой, о которой я рассказывал раньше. И во время переклички против  фамилии этого ученика в журнале ставилась буква «н», что означало—отсуствует. И вот однажды такую процедуру решил проделать долговязый, чуть ли не 2-х метрового роста, Олег Поляков. Сложившись в три погибели, он кое-как всё-таки залез под парту. Но просидеть весь урок в скрюченом состоянии при его росте, он не смог, и посреди урока он всё же выбрался из под парты. Лидия Ивановна, обычно не поднимавшая глаз от журнала, вдруг посмотрела в класс и увидела Олега. В глазах её отразилось искреннее удивление. «--Поляков, но я же отметила, что Вас  нет в кассе!». «--Как это нет, Лидия Ивановна? Вот он я!». --«Но мне сказали, что Вы отсутствуете.». «Кто это мог так сказать?»--с искренним возмущением в голосе заявил Олег. И тогда Лидия Ивановна стала старательно стирать в журнале букву «н». Но опрос уже прошёл, и Поляков добился своей цели. Аналогичная история произошла и с Вовкой Липником, который, устроившись за вешалкой, решил спокойно почитать какой-то роман, который ему дали всего на один день.

Наш класс находился на первом этаже школьного здания, в противоположном от входа  конце коридора. И когда начинался урок немецкого языка, Лидия Ивановна приходила обычно в пустой класс. Она раскрывала журнал и терпеливо ждала нашего появления. Мы же после перемены собирались у входа в школу и по одному направлялись по длинному коридору в класс. Когда первый ученик открывал дверь в класс, такое же движение повторял следующий, и так на всю процедуру уходило минут десять. А Лидия Ивановна терпеливо ждала, когда появится последний ученик. И вот, как-то  на урок немецкого языка пришёл директор, сел за одну из задних парт и молча наблюдал за всем процессом. Увидев  директора, каждый, кто появлялся в классе, здоровался и быстро проходил на своё место. Последним на этот раз был мой сосед по парте, Саша Шабанов, самый старательный, самый примерный ученик нашего класса. Войдя в класс и по своей близорукости не заметив директора, который как бы затерялся среди ранее пришедших учеников, он, ничего не подозревая, поздоровался с Лидией Ивановной, но этим не ограничился. Он подошёл к доске и с возмущением в голосе воскликнул: «--Лидия Ивановна, посмотрите, доска то не подготовлена. Безобразие! Кто сегодня  дежурный?». Лидия Ивановна с тоской  в  голосе попросила  его: --Шабанов сядьте на место,-- но разошедшийся Саша продолжал возмущаться. Мы стали подавать  ему сигналы, глазами показывая в сторону директора, но он, не обращая внимания на наши знаки, продолжал о чём-то разглагольствовать, стирая при этом мокрой тряпкой доску. Он вошёл в роль. Однако, когда до него всё же дошло, в чём дело , и он  увидел директора, его обычно бледные щёки вдруг стали пунцовыми, и он на цыпочках, как будто боялся кого-то разбудить, стал продвигаться в сторону нашей парты. Для нас этот инцидент ничем не обернулся, а для Лидии Ивановны—не знаю. Но она продолжала вести у нас уроки, как всегда.

Однажды Лидия Ивановна за что-то была очень обижена на нас и заявила, что уйдёт с урока и обо всём доложит директору. Тогда мы стали уговаривать её не делать этого. «Лидия Ивановна, не обижайтесь на нас, ведь Вы—наша бабушка. Вот Раиса Моисеевна—наша мама, а Вы—наша бабушка.». Ну и, конечно, Лидия Ивановна сразу «растаяла», и всё обошлось.

Физику у нас вёл по совместительству преподаватель пединститута, мужчина низкого роста, с проплешинами на небольшой кругой голове, с какими-то неопределённого цвета глазами и всегда в измазанном мелом пиджаке. Имени я его не помню. Создавалось впечатление, что нас он путал со студентами. Изложение нового материала велось в виде лекции с теоретическими выкладками, которые он, повернувшись к нам спиной, записывал на доске правой рукой и, почти одновременно, стирал их тряпкой--левой. Мы, конечно, ничего не успевали записать, а тем более понять, и вынуждены были осваивать физику самостоятельно, по учебнику. И ещё у него была одна особенность. Если однажды он поставил ученику какую-то оценку, то в дальнейшем эта оценка закреплялась за ним на всю оставшуюся жизнь, как бы он в дальнейшем ни отвечал. За мной была закреплена «тройка», и изменить её не было никакой возможности. Мы жаловались на него классной руководительнице, но, как она объяснила нам, заменить его было некем. И тогда мы тоже решили поиздеваться над ним. Однажды мы обнаружили, что если слегка покачивать ступнёй ноги под партой, то возникают колебания досок пола, которые каким-то образом передаются входной двери, и накладка на замочной скважине, такой металический язычёк, прикрывающий её, начинает постукивать, и создаётся впечатление, что кто-то стучит в дверь. И вот, на очередном уроке физики, когда учитель повернулся к нам спиной и что-то стал писать на доске, мы, те, что сидели ближе к двери, стали раскачивать эту накладку. Сначала он не обращал внимания , стук был не достаточно сильным. Тогда к нам присоединились другие участники «эксперимента». Наконец, учитель насторожился, перестал писать на доске и мелкими шажками приблизился к двери, открыл её и выглянул наружу. Но никого за дверью не было. В глазах его появилось выражение недоумения. Он пожал плечами и вернулся к доске. Однако через некоторое время стук возобновился, на этот раз весь класс принимал участие в процессе его создания. Учитель застыл на месте и, вдруг, бегом бросился к двери. А в это время по коридору вблизи нашего класса прохаживался ученик – восьмикласник, которого за какие-то провинности удалили с урока. Наш учитель схватил этого бедолагу и, ничего не объясняя, потащил в кабинет директора. Вернулся он в класс уже на перемене. Забрал свой портфель и журнал и молча удалился. Мы  торжествовали. Прошло ещё несколько уроков физики, и мы снова решили повторить наш эксперимент. Но на этот раз «злоумышленника» в коридоре не оказалось. И тогда до учителя дошло, что стук создаёт кто-то из нас. Он не мог понять, как это делается,  и кто виновник, но уверенность, что он среди нас, постепенно проступала на его лице. Мы с невинными лицами смотрели на учителя и ожидали, что за этим последует. И вдруг его лицо побаровело, и он разразился бранью и угрозами в наш адрес. А затем было разбирательство в присутствии директора и завуча, которое ни к чему не привело. А ещё через некоторое время в класс пришла новая учительница физики.

В начале этого рассказа я говорил, что самым старшим из нас был Иван Кретинин, ему было уже 20 лет. Но появился он у нас только в конце 9-го класса. Появление новичка обычно вызывает определённый интерес у «старожилов»: кто он, откуда прибыл, что знает и что умеет делать, особенно такой как Иван. Это был крепыш невысокого роста, из полурасстегнутого ворота его рубашки выглядывала грудь с хорошо развитой мускулатурой, на всю ширину которой было выколото изображение льва. Мы стали задавать ему разные вопросы, он пространно отвечал на них, причём в его ответах проскальзывали нотки снисходитнльности и бахвальства. И когда он рассказывал, что может поднять двухпудовую гирю в один присест более, чем 20 раз, Мишка Серпиков перебил его: «--Это, конечно здорово. А вот сможешь ли ты 100 раз проделать вот так?»,-- Он сжал пальцы рук в кулак, согнул руки в локтях, приведя их в горизонтальное положение, и стал двигать ими вперёд и назад. --Да хоть двести.-- И вот, мы стали в кружок на свободном от парт месте класса, а в центре Иван стал выполнять показанное ему упражнение. Мы хором вели счёт, и когда он перевалил за сто, в наших глазах появилось «неподдельное» восхищение.  А  он  продолжал.  И  на  счёте 120,  вдруг  Вовка  объявил: «--Годится!». Иван приостановился: «Что значит, «годится»?». Тогда Мишка Серпиков стал с серьёзным видом ему объяснять:

--Понимаешь, у нас в городе есть небольшой зверинец, и там есть слон, которого иногда надо мыть. А чтобы его вымыть хорошо, нужно раскачивать его яйца. А у тебя это получится..

И только тут Иван понял, что его просто разыграли и что заслужить авторитет в этой компании только какими-то своими прежними заслугами, и притом на словах, не удастся. И надо сказать, что он извлёк положительный урок из произошедшего, и довольно органично влился в наш коллектив.

В начале нового, нашего последнего, учебного года нам объявили, что директора школы переводят на работу в ГОРОНО, и преподавать литературу у нас теперь будет новая учительница. Нам на дом было задано что-то по творчеству Маяковского. И вот на очередной урок литературы в класс вошла невысокого роста, худенькая, совсем ещё девчёнка, учительница. Поздоровавшись и разрешив нам садиться, она молча уселась за учительский стол, раскрыла журнал и стала внимательно изучать его. А ещё она шмыгала носом и периодически прикладывала к нему носовой платочек. Тогда ещё не было в классах возвышений, так называемых кафедр, на которых обычно стоит стол учителя, и он примыкал непосредственно к первой ученической парте. А за этой партой сидел в одиночестве Иван Кретинин, он был 13-м учеником в классе, а так как  пришёл в наш класс последним,  и у него не было пары. Мы молчали, внимательно изучая, как нам казалось, «несерьёзную» учительницу, пигалицу. Ждали, что будет дальше. Первым нарушил молчание Иван.

--Вы будете у нас вести литературу?

Последовало короткое «Да».

--А как  Вас зовут?

Она подняла глаза и стала переводить свой взгляд с одного ученика на другого.

--Зовут меня Софья Наумовна, фамилия моя –Никольская.

--А что Вы закончили?—не унимался Иван.

Ответа не последовало.

--А Вы замужем?— не отставал  Иван.

И вот тут произошло самое неожиданное. Эта пигалица подняла на Ивана свои большие карие глаза, в которых были и снисходительность и какие-то искорки  насмешливой иронии.

--Ваша фамилия Кретинин, правильно я поняла?

--Да, -- с удивлением подтвердил Иван. Ведь перекличку она ещё не проводила.

--Прошу Вас, не надо так ёрзать  ногами, Вы мне все чулки порвёте.

Иван был сконфужен и больше не произнёс ни слова. А нам вдруг она перестала казаться  такой уж маленькой, пигалицей, а как раз наоборот. И класс её сразу признал своей, принял. А потом... А потом был урок, посвященный творчеству Маяковского. Опрос она не проводила, а сразу начала читать его стихи, и перед нами предстал совсем другой Маяковский, чем тот, каким представлялся  нам до сих пор, с его спотыкающимися стихами, с корявой рифмой и непонятными образами. За, казалось бы, резкими словами и фразами вдруг обнаружились глубокие мысли поэта, его душа, переживания, а порой и страдания. Урок прошёл на одном дыхании. Следующий её урок мы ждали с нетерпением. Каждый её рассказ о том или ином авторе или о произведении превращался в увлекательный спектакль. Её речь изобиловала точными сравнениями, эпитетами, метафорами, и описываемые  события приобретали осязаемые очертания, становились  понятными причины их возникновения, а действия героев, их поступки, и сами герои становились объяснимыми, осязаемыми, близкими.  Литература из рядового предмета школьной программы, где нужно что-то выучить, что-то запомнить, что-то уметь изложить, превратилась в какой-то прекрасный мир, с которым  мы соприкоснулись, и в котором так всё замечательно, загадочно и интересно. А сама она больше не казалась нам пигалицей, она преображалась, и перед нами возникала прекрасная принцеса. Мы все поголовно были влюблены в нашу учительницу. Между нами и Софьей Наумовной установились дружеские отношения. Мы часто бывали у неё дома, брали почитать редкие книги из её собственной библиотеки или из библиотеки её соседей. Да и потом, когда большинство из нас, закончив институты, разъехались по разным городам, бывая в С-ске на вечерах встречи выпускников школы или по другим причинам, мы всегда навещали нашу учительницу.

Ну а затем были экзамены на аттестат зрелости, выпускной вечер. Самый большой и самый красивый букет почти полностью закрыл её маленькую фигурку. После торжественной части были объявлены танцы. Её наперебой приглашали все ребята из нашего класса, но первым, с кем она танцевала вальс, был Иван Кретинин.

А потом все разъехались поступать в различные институты, в основном Москвы и Ленинграда. Был 1949 год, и мне, с «подмоченным» 5-м пунктом моей анкеты, пришлось выбирать между двумя местными ВУЗами: медицинским и педагогическим. Я выбрал пединститут. Вскоре вернулся из Москвы и Гриша Найман, где ему, обладателю золотой медали, отказали в поступлении даже в совсем не престижный институт «Стали и Сплавов». Мишка Серпиков поступил в Ленинградский кораблестроительный институт, ведь в паспорте у него стояло заветное слово «русский». Остался в С-ске и Володя Липник. Он поступил на исторический факультет. Так, мы трое из нашего класса, оказались студентами  местного пединститута. И если у Гриши проблемы с выбором факультета не было, он поступил на физическое отделение физмата, то я колебался между филологическим и математическим. Математика мне  легко давалась, а литература была моей любовью, и не последнюю роль в этом сыграла Софья Наумовна. Решение было принято под влиянием моей прагматичной двоюродной сестры. Она заявила, что литература, это занятие для души, а математика—это средство для жизни. Только проверка сочинений учащихся, которая занимает у учителя литературы уйму времени и которая оплачивается очень мало, приведёт к сомнению в правильности выбранной профессии. А увлекаться и даже всерьёз заниматься литературой можно и будучи математиком. Так я стал студентом математического отделения физмата.

Мы все предполагали, что Алик Лукашов выберет себе Литературный институт в Москве или по крайней мере филологический факультет в каком-нибудь университете, но он поступил на юридический факультет МГУ. Видимо, стремление «руководить» взяло верх над его любовью к литературе.

Но больше всех меня удивил мой сосед по парте, Саша Шабанов. Он выбрал для себя Московский архивный институт. И объяснил он свой выбор так:

--Архив—это клад сведений, которые не найдёшь ни в книгах, ни в жизни, клад любопытных  данных о скрытых и секретных делах, событиях. И мне очень интересно узнавать то, что неизвестно и недоступно другим.

 

Читать дальше