На грани. Глава 10

 

 

Крупные военные  соединения США, Канады, Австралии, Германии, Польши, Индии, и некоторых других стран блокировали горные районы Афганистана и Пакистана. Засевшие в этих районах группировки Аль-Кайды и Талибана испытывают серьёзную нехватку  оружия,  продовольствия и воды. Отслеживаемые со спутников места скопления боевиков подвергаются массированным бомбардировкам. Усилился поток беженцев, жителей горных посёлков. Отдельные группы боевиков во главе со своими командирами начали сдаваться войскам союзников.

(Агентство «Военпресс» 5.09.2024.)

 

***

 

Минул год с того дня, когда Израиль был атакован  атомными ракетами. Тогда больше всех пострадали Тель-Авив и район Иерусалима, где упали эти ракеты. И хотя атомный заряд был небольшой, в Тель-Авиве были снесены почти все высотные здания, в огне атомного взрыва погибли десятки тысяч его жителей. В Иерусалиме ракета упала в районе Старого города, жители которого, в большинстве своём, арабы, почти полностью сгорели в огне, зажжённом их же собратьями по религии. Была разрушена и мусульманская святыня—мечеть Аль-Акса. Не помог поборникам Ислама даже их Бог. Так была «решена» и проблема Старого города. И самое удивительное, что  Стена Плача, та, что осталась от древнего еврейского храма, почти не пострадала. И выжившие в этой войне религиозные евреи, после короткого времени на её восстановление, снова смогли обратиться к своему Богу на этом святом для них месте. В этот день не стало и наших близких, Йосефа и Тани. И нет у них могилки, куда можно прийти в годовщину их смерти, положить цветы  или камешки, как это принято в Израиле, и выпить по рюмке водки, как это принято в России. И тогда мы решили, что в этот день будем приходить в дом Йосефа и там отмечать эту печальную дату. Сегодня это была первая такая встреча. В этот раз нас было немного. Не смог из-за болезни прийти отец  Йосефа, а также мама Тани, которая сейчас живёт в Беер-Шеве вместе с семьёй сына.

На пороге дома нас встречала Сарит в тёмном платье и с чёрной косынкой на голове. Много  пришлось пережить ей за эту войну. Сначала потеря мужа. Йосеф погиб в Тель-Авиве, где  работал в компьютерной фирме, когда  недалеко от того здания, где располагалась его фирма, разорвалась атомная ракета.  А затем от шальной пули, выпущенной из соседней с Ариэлем арабской деревни Сальфит, погибла  её дочь Анит. Больше не будет звучать музыка в доме Йосефа в её исполнении. И, может быть, мир потерял выдающуюся скрипачку нашего времени, игра которой услаждала бы слух многих любителей музыки на нашей обезумевшей планете. Иногда я навещаю их гостеприимный дом.  Дани, сын Йосефа, уже учится в девятом классе. Вытянулся, и своей фигурой и внешностью с поразительной точностью стал напоминать отца. По-прежнему увлекается шахматами. Входит в сборную команду Израиля. Ещё до войны выезжал на международные чемпионаты. Младшая дочь учится в пятом классе и, как её старшая сестра, увлекается музыкой. Заметно сдала Сарит. Появились  первые бороздки на её лбу, а в уголках глаз образовалась целая сеточка тончайших морщинок. В её светлых волосах, если внимательно присмотреться, можно увидеть и первое серебро седины, а на руках голубоватые намёки на вены. Реже посещает её лицо радостная улыбка. Но, когда она общается с детьми,  глаза её по-прежнему лучатся нежностью. Работает она в какой-то серьёзной фирме в Рамат-Гане. На работу ездит на своей машине. В общем, жизнь в этой семье продолжается, но нет уже в ней прежней лёгкости и беззаботности…

Когда мы поднялись на крыльцо, Сима обняла Сарит, и так они стояли некоторое время, а на глазах у обеих  были слёзы. За этот год, что Сима живёт в Ариэле, они подружились с Сарит и стали очень близкими подругами.

И мне вспомнилось, когда я первый раз увидел Симу. Наше знакомство с ней произошло в автобусе. Мы с Михой к тому времени уже окончили университет, и каждый из нас работал по своей специальности: я в больнице в Петах-Тикве, а он—в научной лаборатории молекулярной генетики в Реховоте. А в тот день мы ехали  на встречу с нашими однокурсниками в одном из ресторанов Тель-Авива. Автобус, который вёз нас, был переполнен пассажирами, и нам пришлось  стоять в проходе между сидениями. Впереди нас, спиной к нам и лицом к окну автобуса, стояли две девушки. Всю дорогу они держались за руки.  Но тут автобус сделал крутой поворот, и, чтобы удержаться, одна из девушек вынула свою руку и ухватилась за спинку ближайшего сидения. И в этот момент Миха просунул в освободившуюся руку свою. А девушка, не заметив замены, всё так же продолжала держать, но уже Михину руку. Миха млел от удовольствия, а я еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Кончилось тем, что, когда вторая девушка хотела восстановить статус-кво, она обнаружила, что её место занято. Она удивлённо подняла глаза на Миху, но тот, приложив палец другой руки к своим губам, попросил её молчать. Девушка усмехнулась и перевела взгляд на свою подругу. Та повернулась и вдруг обнаружила, что произошло. Когда же она, а это и была Сима,  наконец, поняла, то была очень возмущена. Её лицо вдруг стала заливать краска, а  глаза наполнились гневом. Но наши извинения и Михино обаяние сделали своё дело. И к концу нашей поездки мы уже мирно и даже заинтересованно беседовали. Так  состоялось наше знакомство с Симой и её подругой, Ритой. А через год Миха с Симой поженились. А ещё через год у них родилась дочь Элизабет, которую все называли просто Лиз. Миха переехал жить в Бат-Ям, где жили Симины родители. Там они сначала снимали, а затем  и купили, квартиру. Родители Михи вместе с его младшей  сестрой продолжали жить в Ариэле, и когда Миха с Симой навещали их, то обычно заходили и к нам. Так что связь наша не прерывалась. А когда началась война, Миха перевёз свою семью в Ариэль, а Симины родители остались в своём доме, в Бат-Яме, где и погибли.

Да, нет, наверно, ни одной семьи, которая бы не потеряла своих близких в этой войне. Но из всех, кого я знал, больше других пострадала семья Руфи,  которую я нашёл несколько месяцев назад в северном поселении Бейт-Менаше. Муж её сгорел в танке на северной границе с Ливаном ещё в самом начале войны. Родители мужа, с которыми Руфь со своей семьёй жила в одном коттедже, и трое её детей погибли, когда в их дом попала ракета, выпущенная Хисбаллой. Обо всём этом я узнал от её подруги Дины, с которой Руфь когда-то служила в армии, и которую я случайно  встретил в  супермаркете. И тогда я решил немедленно поехать к ней. Назавтра, после дежурства в больнице, на заправке я наполнил под завязку бак своей, недавно купленной, Мазды и, предупредив по телефону маму,  не заезжая домой, помчался на север страны, туда, где, может быть, меня ждёт моя незалеченная рана, моя неостывшая, незажившая любовь. Я нёсся туда, не обращая внимания на выбоины на дорогах, которых становилось всё больше по мере углубления в северные районы страны. Эта часть Израиля особенно пострадала от ракет, выпущенных с территории Ливана и Сирии. Городки и посёлки, которые встречались мне на пути, представляли собой удручающее зрелище. Обгоревшие, когда-то ослепительно белые, домики, порушенные стены, с торчащей в разные стороны арматурой, слепые проёмы окон, груды бетонных обломков и кирпича, и лишь кое-где уцелевшие здания. На полупустынных улицах можно было видеть сгоревшие остовы ещё не убранных машин, и только немногочисленные пешеходы и редкое движение встречных автомобилей, как легковых, так и грузовых, говорило о том, что жизнь в этих городках ещё теплится.   Но вот и Бейт-Менаше. Я еду по улице в поисках нужного мне дома. В разрушенном войной посёлке сохранилось меньше половины строений. Местные жители уже приступили к восстановлению своего поселения. Люди в кипах копошились около развалин, расчищая площадки от бетонных обломков, кирпича, кое-где ремонтировали повреждённые, но чудом уцелевшие, стены. Посёлок залечивал раны. Но были дома, возле которых не видно было людей. Они сиротливо смотрели на белый свет своими пустыми чёрными глазницами изуродованных окон, не надеясь снова увидеть своих хозяев, которые в своё время  так заботились о них. А вот и дом, который я ищу. Он представлял собой двухэтажный коттедж на две квартиры с отдельными входами. Перед домом был небольшой палисадник, обсаженный по периметру густым кустарником. Левая часть дома была полностью разрушена, а в правой - была обвалена крыша и выбиты стёкла в оконных рамах потрескавшихся стен второго этажа. Первый этаж уцелел. Открыв калитку, я прошел к дому. Дверь была открыта. Я заглянул в дом и увидел Руфь.  Она сидела на диване, держа на руках малыша, и склонив  к нему голову, кормила его грудью. Я застыл на месте. Я смотрел на неё, и старое чувство  горячей волной захлестнуло меня. Это была та Руфь, которую я так любил, и которая любила меня, но чужой волей была отнята у меня. Это была та же Руфь, и всё же не совсем та. Чуть заметные морщинки разбегались от её глаз к вискам, а голова серебрилась редкой проседью. Чувство щемящей жалости и любви сдавило моё сердце. Сколько пришлось пережить тебе, моя любовь, моя боль. Мне хотелось броситься к ней, прижать к груди и не отпускать. Но я не мог сдвинуться с места,  боялся спугнуть видение. Я стоял и смотрел. И тут она подняла глаза. Во взгляде её сначала было только безразличие, затем оно сменилось удивлением, а затем лёгкой улыбкой.

--Йонатан, это ты?—чуть слышно, почти шёпотом, спросила она.—Неужели, действительно, это ты? Ты живой?  О, Боже! Как хорошо, что хоть ты живой.

У меня перехватило дыхание, я молчал, и только глаза мои неотрывно смотрели на неё. Она отняла ребёнка от груди, положила  в кроватку, укрыла его одеяльцем, заправила грудь в цветастый халат и пошла ко мне. Я застыл в дверях, не в состоянии ни пошевелиться, ни произнести слово. Она подошла вплотную ко мне, снизу вверх заглянула мне в глаза, и я увидел в них только тихую радость и грусть. Положила свою голову мне на грудь и обняла меня. Я прижал своё лицо к её волосам, их запах напомнил мне те счастливые часы, когда мы бывали вместе. И ни времени, ни пространства и ничего другого для меня не существовало вокруг в этот момент, весь мир был здесь, в нас. Какие чувства заполняли меня в этот момент, трудно передать. И безграничная нежность, и счастье, пропитанное горечью и болью. По её щекам медленно ползли прозрачные, как росинки,  слёзы, я вытирал их и гладил её щёки, лоб, волосы. И так стояли мы очень долго. А потом она отстранилась от меня, вытерла слёзы, поправила волосы и спросила.

--Ты, наверно, голоден? Давай, я тебя покормлю.

Я сидел за столом, передо мной стояла тарелка супа, а она, сложив на коленях руки, молча, смотрела на меня, как я ем, и грустно улыбалась. А затем были разговоры, вопросы, вопросы и долгие рассказы о том, как прошли эти годы, наши годы друг без друга. Она рассказала, как ей чудом удалось спастись, когда ракета, выпущенная Хизбалой, попала в их дом. Пришло извещение, что её отец, подполковник запаса, погиб на Сирийском фронте, и она, взяв с собой недавно родившегося сына, поехала в посёлок под Иерусалимом, к матери, чтобы поддержать её и вместе с ней проводить отца в последний путь. Мать очень сильно переживала смерть  мужа и сразу, после похорон,  слегла, резко поднялось давление, и её пришлось положить в больницу. Диагноз—инфаркт. Но самое главное, что она не боролась со своей болезнью и через три дня  скончалась там же, в больнице. Похоронив мать, Руфь ещё несколько дней прожила в родительском доме, а потом, закрыв его на ключ,  вернулась в Бейт-Менаше, к детям. Но и здесь её встретила ужасная весть.

--Мне казалось, что я тронусь умом. Столько потерь за несколько дней. Казалось, невозможно всё это пережить.  Я была на грани самоубийства.

И невыплаканные на тех прошедших похоронах слёзы, вдруг прорвались у неё наружу. Она замолчала, достала носовой платок, вытерла лицо, глаза, виновато улыбнулась а потом продолжила.

--Но был ещё сын, и ради него нужно было жить.

Она замолчала, посмотрела в сторону спящего сына и, погладив его головку, продолжила.

--Это он, мой маленький спаситель. Его нужно было кормить, перепелёнывать,   укладывать спать. Дом тоже требовал ремонта. Нужно было заделать трещины в стенах, вставить выбитые стёкла в окнах, навести какой-то порядок в комнатах. Все эти повседневные заботы как-то отвлекали мои мысли, и так, постепенно, я  свыклась, смирилась с понесёнными утратами. И вот, видишь, живу.

Проснулся её сынок. Она стала кормить его грудью, не скрываясь от меня, а только    смущённо улыбалась. А я смотрел на них, и стало казаться мне, что она кормит моего сына. А всё то, что было в эти прошедшие годы, всё это сон, зыбкий, тягостный, ушедший. А явь, вот она, настоящая,  долгожданная.

Мы вышли прогуляться. Руфь хотела показать мне их посёлок. Мы шли по улице мимо воскрешающихся домов, мимо людей, занятых своими повседневными делами. Нежаркое весеннее солнце ласкало наши лица. Ещё совсем недавно чёрные корявые ветви сохранившихся деревьев, сбросивших на зиму свой наряд, покрылись бледно-зелёной одеждой молодых листочков. Руфь несла на руках ребёнка. Я шёл рядом, касаясь её плеча, и каждое такое прикосновение было для меня, как  поцелуй. Мне не верилось, что может быть так хорошо. Моё сердце таяло от счастья. Моё состояние, сливалось воедино с окружающей нас весенней природой. Ощущение это было таким тонким и мягким, и не ясно мне было, наплывает оно откуда-то изнутри, или это идёт снаружи, из окружающего нас мира. Мы вышли за пределы посёлка. Вдоль дороги, ведущей к соседнему поселению плотной стеной, кое-где прореженной воронками от разорвавшихся снарядов, росли мимозы. Их густые шапки, увешанные серьгами жёлтых пушистых шариков, покачивались под лёгкими порывами ветра, создавая впечатление непрерывно движущейся золотистой волны. По бледно-голубому небу проплывали лёгкие облака, напоминающие пух белоснежных чаек. Кончились мимозы, и перед нами неожиданно открылся нетронутый войной зелёный луг. Земля, обильно напоенная за зиму влагой, покрылась ковром молодой изумрудной травы, разукрашенной узором мелких весенних цветов: жёлтых лютиков  и бледно-розовых цикламен. Кое-где прорывались яркими огоньками красные маки. Их называют здесь каплями крови, пролитой молодыми солдатами, защитниками нашей страны. Мы прошли на луг, нашли удобное место, расстелили одеяльце, которым был укутан сынок Руфи, положили на него малыша. Он о чём-то гу-гукал, размахивал крохотными ручонками, аппетитно чмокая соской и радуясь неяркому солнцу, лёгкому ветерку и ещё чему-то своему. А мы стояли рядом, смотрели на него и тоже радовались, радовались его радости. Я посмотрел на Руфь. Лицо её отражало покой и  умиротворение, как это бывает, когда человек после долгого времени, наполненного невзгодами, страданиями, вдруг обретает успокоение. Я притянул её к себе  и впервые за этот день приник к её губам, мягким, податливым, сладким, не отрываясь и не отпуская.

--Йонатан, наверно, хватит,--через некоторое время сказала она, отстраняясь. И тут я вспомнил, что до сих пор не знаю, как зовут её сына. И  спросил.

--Йони,--ответила она, наблюдая за моей реакцией. Я был в растерянности.

--Что?.. Это…это из-за меня ?

--А ещё  кого? Нет  в нашем роду никого с таким именем.

--А муж был не против? Он ведь, наверно, знал о том, что было между нами.

--Когда сын родился, муж находился в милуиме (военные сборы). А потом началась война. А затем я получила извещение о его гибели. Я долго и мучительно думала, прежде, чем выбрать имя. Обсуждать, какое имя дать сыну, мне  было не с кем, да я и не хотела. Вот  и решила, сама решила.

--Руфь, так ты не забывала меня все эти годы?

--Нет, Йонатан, я всё помню, помню до мелочей все наши встречи. Я помнила даже тогда, когда была замужем, когда рожала детей, и даже тогда, когда погиб муж, а потом и мои детки. Я не знала, как сложилась твоя судьба, может быть счастливо. Может быть, у тебя своя семья, свои дети. Ну, а потом эта война. Я не знала, жив ли ты, или нет. И вот, ты здесь. И я не могу поверить этому. Может, это просто сон. Или Бог, наконец, пожалел меня и прислал тебя ко мне, чтобы я снова смогла увидеть тебя.

--Бедная моя! А ведь и мне не верится, что такое могло произойти. Как я тебя люблю, Руфь!

Мы возвращались домой, когда солнце стало приближаться к горизонту, окрашивая своим оранжевым светом всё вокруг. А потом стали наползать сумерки,  и в их синеве утонули все посторонние звуки, и наступила мягкая, как бархат, тишина. И мне казалось, что на Земле  не осталось ни одной живой души,  и только мы одни, хотя и побитые жизнью, но счастливые. И большего счастья не может быть. Большего счастья  мне просто не нужно.

Захлопнув калитку, мы прошли в дом. Руфь сменила подгузник у сына, покормила его, и когда он, насытившись и задремав, откинулся от её груди,  отнесла его в спальню. Я огляделся вокруг. Дом явно требовал капитального ремонта. Потрескавшиеся стены, заделанные неумелой рукой, заложенный каким-то полосатым матрасом проём для входа на второй этаж, покосившийся косяк входной двери. Я представил себе, сколько труда пришлось вложить Руфи, чтобы хоть как-то приспособить эту квартиру под более или менее нормальное жильё. Вернувшаяся из спальни Руфь подала мне маленький семейный альбом, а сама стала готовить ужин для нас. Я внимательно рассматривал каждое фото в альбоме. Эти фотографии могли мне много рассказать о жизни Руфи в те годы, когда наши судьбы шли разными дорогами. Вот Руфь и её муж под хупой. Она в нарядном свадебном платье,  выражение её лица строгое, и нет в нём  признаков печали. Её муж, видимо лет на 8-10 старше её, с кипой на  шапке чёрных как смоль вьющихся, волос и счастливым лицом, обращённым к невесте. А вот они втроём: Руфь с маленькой дочуркой на руках и её муж, обнимающий за плечи свою жену. И опять на её лице лишь лёгкая улыбка. А вот и остальные дети, то отдельно, а то вместе с родителями. А далее фотографии в основном отражают лишь то, как росли их дети. Закрыв альбом, я спросил:

--Руфь, каким был твой муж?

--Он был хорошим мужем и заботливым отцом, и я была благодарна ему за это. До этого он не был женат, видимо, не был избалован вниманием женщин, и очень смущался, когда нас знакомили. Вот за эту его застенчивость я и выбрала его себе в мужья. И если бы он не погиб, может быть у нас и получилась неплохая семья.

--Ну, а ты любила его?

--Трудно ответить на этот вопрос. Я уважала его. Он был добрым  и порядочным человеком. Пусть земля ему будет пухом.

--А сколько лет было твоим детям?

--Рут было восемь, Мири—шесть, а Данику—три годика.

Глаза Руфи стали набухать слезами. Я уже пожалел, что своим вопросом разбередил её старую рану.

--Руфь, извини меня. Я не хотел…

--Да ничего. Давай пока не будем об этом.

Она стала накрывать на стол. Поставила несколько тарелок с закуской и початую бутылку водки. Я был удивлён. Водка?  Заметив мою реакцию, она усмехнулась.

--Ты, наверно, подумал, что я стала алкоголичкой. Нет, Йонатан, пока не стала После смерти моих родителей, когда я вернулась из-под Иерусалима домой и узнала  о гибели всех моих детей, оставив сына соседке, я ушла на кладбище.  Не помню, сколько времени я просидела там, у свежих  могилок. Но слёз у меня больше не было. Я окаменела. А возвращаясь домой, я машинально зашла в магазин, машинально купила эту бутылку. Видимо инстинкт самосохранения подсказал мне, что надо постараться  забыть всё, что произошло со мной. И, надо сказать, помогло. Придя домой, я, не закусывая, выпила целый стакан и провалилась в какой-то тягучий сон.   Но назавтра я уже была в состоянии рассуждать и принимать решения.

После такого рассказа трудно было ещё о чём-то говорить. Мы, молча, поужинали, и Руфь начала готовить постели ко сну. Мне она постелила на диване в салоне, а сама ушла в спальню, где также стояла и кроватка сына.

Я  лежал на простыне и подушке, которые своими руками постелила мне Руфь, мы были в доме одни, но не вместе. Мне хотелось пойти к ней, но я не решался, боялся нарушить то состояние, в котором находилась сейчас Руфь. В доме было темно, и лишь бледный свет луны, просачивающийся сквозь занавешенные шторками окна, обозначал очертания предметов, находящихся в комнате. Я думал о Руфи, о её безжалостной судьбе, о том диком кошмаре, который обрушился на всех нас, на мой народ, да и на все народы этого глупого мира, позволившего обезумевшим фанатикам развязать эту страшную войну.  Что руководило ими: зависть, животная ненависть, необузданное тщеславие или ущемлённое самолюбие, требовавшее таким образом заявить о себе всему миру. Мысли стали путаться, и я задремал. Очнулся, почувствовав, что рядом кто-то стоит. Это была Руфь. Она стояла в тонкой ночной сорочке около моего дивана, со стекающими по плечам волосами, смотрела на меня, и в глазах её, освещённых слабым лунным светом, я увидел и грусть. и нежность одновременно. И не ясно, чего там было больше. Я  поднялся на локтях.

--Руфь?.. Ты не спишь?

--Не могу уснуть. Вновь ожившие  события  стоят перед глазами и не дают уснуть. Можно я лягу рядом с тобой, может быть, это отвлечёт меня? Я ненадолго.

--Конечно, Руфь,--Я втиснулся в спинку дивана, освобождая место для  Руфи. Она легла. Диван был узок для двоих. Я просунул свою левую руку под её шею, и теперь её голова лежала у меня на груди. Правой рукой я прижал её к себе, и мы затихли. Сквозь тонкую  ткань её рубашки я ощущал  её тело. Желание сладкое, непреодолимое, вспыхнуло во мне. Я стал гладить её, сначала волосы, потом лицо, плечи, грудь.

--Не надо, Йони,--впервые назвав меня ласкательным именем, попросила она,--Не сейчас.

Я застыл и всё сильней прижимался к её телу, такому близкому и желанному.

--Здесь тесновато, да?,--через какое-то время, сказала она, поднимаясь,--но не могу я пока пригласить тебя в спальню. Извини меня.

Она наклонила ко мне своё лицо, её горячие губы прижались к моим губам. И она ушла. А я лежал с открытыми глазами и думал о том, что произошло. Не хотела она, чтобы я лёг на то место, где когда-то лежал её муж. И я её, кажется, понял. Та жизнь прошла, ушла в вечность, вместе с её ужасами и радостями, и ничто не должно  напоминать о ней. Нужно строить новую жизнь, начиная с нуля, и нельзя, чтобы тени прошлого напоминали о том, что было.

Утром, во время завтрака, я поинтересовался, не нуждается ли она, не нужна ли ей какая-то помощь.

--Нет, Йонатан, не нуждаюсь. Во-первых, мой муж был довольно обеспеченным человеком, и после него у меня остались кое-какие сбережения. А во-вторых, я подрабатываю на птицеферме, которую содержит один местный житель. У меня есть, конечно, и другая специальность. Ты же знаешь, что я закончила курсы медсестёр, но, к сожалению, ездить на работу в соседний город, где я работала до рождения  Йони, не могу, слишком надолго придётся оставлять его.

--А как же ты обходишься сейчас?

--Сына я оставляю у соседки, а в дальнейшем собираюсь отдать его в садик..

--А как же быть с домом? Ведь его надо восстанавливать.  

--Конечно надо, но  пока у меня нет времени этим заниматься.

--Руфь, поедем со мной. Я очень хочу, чтобы ты стала моей женой.  Поедем! Я познакомлю тебя со своей мамой. Уверен, что вы понравитесь друг другу.  У неё уже есть две внучки, а внука пока нет. А теперь будет и внук. У нас в Ариэле свой дом. И у тебя появится возможность работать по специальности.

--А чьи это внучки? Кто их родители?

--Это мои дети. Я ведь был женат. Женился на женщине, у которой уже была девочка. Потом родилась и моя собственная дочь. Недолго мы прожили с моей женой. Она погибла в Тель-Авиве, когда  город был обстрелян иранскими ракетами. Так что у меня сейчас две дочки, и не хватает только сына. Ну что, ты согласна?

--Йонатан, всё не так просто. То, что ты живой, что ты разыскал меня, твой приезд ко мне и, наконец, твоё предложение, для меня  радостное и, в то же время, неожиданное  событие. Сказав тебе «да», я должна перевернуть всю свою прежнюю жизнь, к которой я как-то приспособилась, привыкла. Давай не будем торопиться. Я помню всё, что между нами было, вспоминаю, как прекрасный сон, как будто всё это происходило  не со мной. Но это было так давно, что кажется неправдой. Нужно привыкнуть к тому, что произошло, и лишь потом принимать окончательное решение. Ты приезжай ко мне, звони. Я буду ждать тебя и твоих звонков, а пока мне нужно время, чтобы утихли и боль ушедших дней, и радость, которую разбудил во мне твой приезд.

Я понял её, и не стал настаивать. Я ехал домой, и в памяти моей проплывали прошедшие годы. Как в этом мире всё ненадёжно и хрупко, и, в то же время, взаимосвязано и взаимозависимо. Любое событие, важное в личном плане, но незначительное в общемировом масштабе, всё равно каким-то образом оказывает  влияние на то, что происходит в мире. Разорение банка где-то в Оклахоме может привести к общему экономическому кризису во всём мире.  Рождение ребёнка где-то в австрийской глубинке смогло привести к грандиозной войне между странами. Любое событие, действие, наконец, случай влияет на  близлежащие события, действия. Те же, в свою очередь оказывают влияние на события в уже более отдалённых пространствах. И так последовательно, шаг за шагом, происходят изменения в мире. Так, брошенный в озеро камень постепенно приводит в движение слои воды на участке, очень отдалённом от того места, где упал этот камень. И думалось мне, что столь грубое разъединение двух любящих друг друга сердец, не могло не оказать какого-то влияния на близкое нам окружение. А оно, в свою очередь, передало его более отдалённым событиям, и это, в конце концов, привело к тому, что  произошло в мире в последующие годы. И эта жестокая война, унёсшая миллионы человеческих жизней, совершилась лишь  затем, чтобы дать возможность этим  сердцам снова встретиться. А может быть, это результат действия провидения, которое не могло допустить столь жестокой несправедливости и, таким образом, через время, расстояния, события, ужасы войны, привело к тому, что мы с Руфью смогли снова увидеть друг друга и  теперь можем вновь быть вместе. Эти мысли соблазняли и одновременно ужасали меня. Неужели жизнь не может быть такой, чтобы счастье одних строилось не за счёт разрушения счастья других…

Я очнулся от своих воспоминаний, когда Миха предложил выпить по «последней» в память о тех, кого уже нет с нами. Печальное  это занятие, поминать  погибших. Не умерших  своей  смертью, а, именно, погибших. Ушедших из жизни в самом её расцвете, осиротивших своих близких. Именно, осиротивших. Потому что, когда умирает старый человек, то про его детей с трудом можно говорить, что они осиротели. У них уже своя семья, своя самостоятельная жизнь. Они как бы отпочковались от своих родителей. Но ещё во стократ больней, когда неизвестно, где покоится прах погибшего, и некуда прийти, чтобы в скорби поклониться ему. Такие  мысли сопровождали меня всю дорогу, пока я возвращался из дома Йосефа.

 

Читать дальше