На грани. Глава 4

 

 

Согласно  сообщениям китайского агентства Синьхуа,  8. 06. 2015 дала нефть первая скважина  в районе Южно-Китайского моря. Предполагаемый дебит этой скважины оценивается более одной тысячи тонн в сутки. Введение  в районе месторождения Хунбей всех строящихся скважин  позволит добывать в этом районе  более 40 миллионов тонн нефти в год, что превысит суммарную добычу нефти во всех ранее действовавших скважинах, в том числе и в Синьцзянь-Уйгурском автономном районе, который до этого был основным поставщиком китайской нефти.

***

Как передаёт агентство Франс-пресс от 23.07.2015. французский парламент под давлением мусульманских организаций, а также по требованию арабских депутатов, отменил закон о «хиджабах». Теперь мусульманские женщины смогут ходить в них, и только при входе в общественные и государственные учреждения должны будут открывать  лицо. Кроме того, в мусульманских общинах допускается судебные дела осуществлять по законам шариата. В районе Парижа, Марселя и Нанта начато строительство больших мечетей, чтобы обеспечить отправления религиозных нужд больших мусульманских общин этих городов.

***

В результате последних выборов в составе Испанского парламента 12% мест принадлежат арабским депутатам. По всей стране исламские активисты ведут  интенсивную деятельность по вербовке своих сторонников среди неисламского населения с целью обращения их в ислам. Всё больше  испанских граждан, как христиан, так и неверующих, принимают ислам. Участились случаи нападений на еврейские кладбища, общественные организации, синагоги. Заметно усилился поток испанских евреев, репатриирующихся в Израиль. Можно предположить, что, если не произойдёт что-то сверхординарное, то в недалёком будущем Испания превратится в исламское государство.

(Газета «Маарив» 23. 07.2015.)

***

Парламент Нидерландов, возглавляемый представителями правящей Партии Свободы, во главе которой стоит премьер-министр  Герт  Вилдерс, 25. 09. 2015. провёл закон, по которому резко ограничил въезд в страну новых иммигрантов. Кроме того для иммигрантов, уже проживающих в стране более пяти  лет, отменена   существовавшая  ранее  система  льгот, которая позволяла им и их потомкам всю жизнь получать  социальные пособия, не стремясь    принимать    участие   в     экономической жизни страны  и интегрироваться в нидерландское общество. Выступление мусульман против принятого закона, которое сопровождалось погромами, разбоем, поджогами общественных и государственных зданий, магазинов, автомашин, было жёстко подавлено нидерландской полицией. В результате, многие иммигранты-мусульмане пытаются покинуть страну и обосноваться в тех странах, где такие законы не приняты: во Францию, Германию, Испанию.

(Газета «Маарив» 11. 12.2015)

***


Продолжается вояж президента Ирана Ахмадинеджада  по странам центральной Азии.   В Туркменистане был подписан договор о «Взаимном противодействии внешней агрессии со стороны враждебных стран», подобный тому, который был подписан ранее с республикой Таджикистан. Договор предполагает введение ограниченных иранских контингентов «Стражей Исламской Революции» на территорию республики Туркменистан для охраны объектов газо и нефтедобывающей промышленности, а также помощь Туркменистану в разработке новых нефтяных и газовых месторождений. Как следует из самого названия договора, основное внимание в нём отводится вопросам военного сотрудничества двух стран. Предполагается, что следующими странами, которые посетит иранский президент, будут Узбекистан и Казахстан. В Казахстане ожидается подписание договора об увеличении поставок в Иран урановой руды, а также о строительстве трансазиатской железнодорожной магистрали,  от Астаны до Тегерана, через Узбекистан и Туркменистан.

(Нью-Йорк Пост 15.11.2015 г.)


***

16 ноября 2015 г. В Ираке произошёл государственный переворот. Было свергнуто правительство Имада Азави. Глава правительства убит. Арестованы все члены правительства, представляющие суннитское меньшинство. Во главе временного правительства стал Нури аль Хузай, представитель шиитов. Объявлено о введении в Ираке судов шариата.  Ведутся массовые аресты сторонников прежнего правительства. Иран признал новое правительство Ирака. Завершается переброска в Кувейт последнего контингента американских инструкторов, находившихся в Ираке по просьбе прежнего правительств. В то же время нависла угроза над соседним Кувейтом. Правительство этой страны обратилось к Соединенным Штатам с просьбой защитить её от возможной агрессии.

(The Washington  Tribune. 18.11. 2015г.)

***

20 марта 2016 г. в Ливане прошли парламентские выборы, в результате которых победу одержали представители Хизбаллы. Теперь можно с полной уверенностью считать, что современный Ливан постепенно  превращается в марионетку Сирии и Ирана. Из Ливана усилился поток беженцев христиан - маронитов. В скором времени следует ожидать, что Ливан превратится в плацдарм Ирана для нападения на Израиль.


( Маарив, 25. 03. 2016.)

 

∗∗∗

Прошло больше двух недель с того дня, как я отвозил убитую горем Руфь в её поселение. Всё это время я никак не мог связаться с ней по телефону. Каждый раз, когда я  набирал её номер, автомат скрипучим казённым голосом сообщал, что абонент временно недоступен. Я поехал в  больницу, где работала Руфь, но там мне сказали, что она взяла отпуск и должна выйти только через пять дней. Я терялся в догадках, но ничего не приходило в голову. Видимо произошло что-то очень  серьёзное. Я вспоминал наши встречи и не мог поверить, что она решила прекратить наши отношения. Скорее всего, у неё сейчас проблемы с матерью.  После того ужасного теракта у неё  резко поднялось давление, и её даже пришлось на некоторое время поместить в больницу. Очевидно  Руфи пока не до наших встреч. Но почему не отвечает её телефон? Может быть родители, узнав о наших с Руфь встречах, препятствуют их продолжению. Но ведь Руфь самостоятельный  человек, и она любит меня. Неужели то, что я не отношусь к их общине, может стать препятствием в нашей с ней жизни. Я отгонял от себя эту мысль, но тревога  прочно поселилась в моём сердце. Больше всего меня терзала неизвестность…

С того времени, как мы первый раз с ней встретились в Иерусалиме, минуло уже больше трёх лет. За это время Руфь окончила курсы медсестёр при Иерусалимском университете и стала работать в детской больнице Шнайдер. В течение рабочей недели она жила у своей тёти, в Петах-Тикве, где находилась и эта больница, а на выходные дни уезжала к родителям под Иерусалим. Я учился на медицинском факультете Тель-Авивского  университета. Мы встречались с ней в Иерусалиме, когда она училась на курсах, а потом в Петах-Тикве,  когда она стала работать.

Именно  в Иерусалиме, в  парке  Сакер, я  решился  впервые  поцеловать Руфь.  Был  тёплый осенний вечер. В парке было много отдыхающих. В маленьких  магазинчиках  продавали  разные  разности: от конфет, соков и мороженого, до  различных безделушек. Какой-то русский репатриант с женой привезли с собой баул с картошкой, электрическую тёрку, работающую на батарейках и  что-то вроде  примуса, но с двумя конфорками. Расположились  на  открытой  поляне, пекли  знакомые  нам, выходцам  из  России, картофельные драники и угощали ими всех, кто был рядом, или проходил поблизости. Мы тоже оказались в числе гостей этой  весёлой  и  радушной  пары.  Я рассказал  Руфи, что и  моя  мама  иногда балует меня этим экзотическим для Израиля кушаньем.  Наконец, мы нашли укромное местечко среди зарослей  бугенвиллии. Уселись прямо на траве. Уже было достаточно темно, и лишь свет от фонаря, расположенного невдалеке, пробивался через покачивающуюся листву кустарника, то освещая, то скрывая от меня лицо Руфи. Всё вокруг: и поглотившая нас тишина, и лёгкое покачивание теней, и присутствие рядом любимой, всё это создавало впечатление чего-то нереального. А Руфь казалась мне прекрасным, загадочным призраком, и была нестерпимо желанной. Я потянулся к ней, приобнял за плечи, прижал к себе. Она не отстранилась и смотрела, улыбаясь, мне прямо в глаза. А потом взяла мою голову в свои нежные руки. Её волосы касались моего лица, я ощущал терпкий запах её кожи. Её глаза оказались прямо перед моими, и, казалось, смотрели мне прямо в душу. Я притянул её к себе, и мои губы коснулись её влажных губ. Я испугался своей смелости и хотел отстраниться, но почувствовал, что её руки не отпускают меня, придерживая за отвороты рубашки. И тогда, осмелев, я прижался к её сладким, как мёд, губам, и этот первый наш поцелуй был бесконечно долгим.

А потом, я провожал её на автобусной станции, и перед посадкой в автобус, она повернулась ко мне и прямо тут, в присутствии других пассажиров, поцеловала в щёку.

В автобусе, когда  ехал домой, я снова и снова возвращался в мыслях к тому, что произошло, и в сердце моём была радость. Теперь я знал, я был уверен, что Руфь тоже любит меня.

К тому времени, как она окончила свои занятия на курсах, я обзавёлся подержанным «Фиатиком», и на занятия в университет и на наши свидания в Петах-Тикве приезжал уже на этой, несколько потрёпанной, машине.

Я помню каждую нашу встречу. Иногда мы гуляли по городу, заглядывая в многочисленные магазинчики, уезжали на тель-авивский пляж, где с удовольствием отдавали себя жаркому солнцу и беспокойным солёным волнам Средиземного моря. Мы радовались жизни, говорили, смеялись, мечтали и были счастливы тем, что мы вместе.

Как-то раз мы решили прогуляться по Петах-Тиквинскому  базару. Ей нужно было купить какие-то продукты. Была пятница, вторая половина дня, и активность продавцов была особенно высокой. Чтобы не увозить свой непроданный товар на субботу, когда базар не работает, они резко снижали цену и настойчиво подзывали к себе покупателей. Я оставил свою машину на стоянке около рынка, и мы окунулись в людской круговорот. С трудом мы пробирались в этой базарной толпе, нам в уши кричали продавцы: «Тапузим рак ба шекель, тапузим рак ба шекель» (апельсины только по шекелю), а нам было радостно, что мы вместе, что мы, как муж и жена, закупаем себе продукты на следующую неделю. Я таскал пакеты с овощами и фруктами, а Руфь приценивалась, торговалась, выбирала, покупала. С трудом выбравшись из базарной толчеи, мы отнесли наши покупки к стоянке, где находилась моя машина, загрузили их в багажник. Я сел за руль, Руфь села рядом, и мы отправились к дому её тёти. Мне уже было известно, где находится этот дом, я не раз ожидал Руфь около него. Это был двухэтажный коттедж, обнесённый с фасада густым, как зелёная стена, ровно подстриженным кустарником,  с узорной металлической калиткой, спрятанной в этой «стене». На калитке прикреплена табличка с надписью на иврите: «Мишпахат Гольдман» (семья Гольдман), а сбоку находилась кнопка электрического звонка. Мы вышли из машины. Руфь спросила:

--Ты мне поможешь занести?

--Конечно. Но только удобно ли это? Как ты собираешься представить меня?

--Не волнуйся. Моя тётка вполне современная женщина, да и муж её тоже. Они не будут задавать лишних вопросов. По крайней мере, в мою жизнь они не вмешиваются. Мне у них очень комфортно. Даже более комфортно, чем дома.

Мы вынули из багажника наши пакеты и подошли к калитке. Руфь нажала кнопку звонка, послышался лёгкий треск, и женский голос спросил:- «Кто?». Руфь ответила:- «Тётя Рахель, это я». Раздался щелчок, и мы вошли в небольшой, но очень уютный дворик. Открылась дверь, и на пороге нас встретила невысокая, но очень миловидная женщина, лет пятидесяти, пятидесяти пяти, с красивой причёской на голове, посеребренной редкой сединой, и очень живыми глазами.

--О, так ты не одна!

Она внимательно, изучающе, оглядела меня, а потом, обращаясь к Руфи, сказала:

--Ну, проходите, проходите в дом.

Она пропустила нас, прошла вслед за нами, взяла из наших рук пакеты и понесла их на кухню. А в это время из соседней комнаты вышел высокий мужчина, на ходу завязывающий галстук.

--Привет, Руфина.

Он подошёл к Руфи, поцеловал её в щёку, а потом спросил:

--Ты где это пропадала весь день?

--Дядя Давид, познакомьтесь. Это Йонатан.

--Давид,--отрекомендовался он, пожимая мне руку.

Вышла из кухни тётя Рахель. Руфь представила меня и ей.

--Очень приятно,-- сказала она, а потом, обращаясь к Руфи, сообщила.

--Руфочка, мы скоро уезжаем в гости к нашим друзьям из Натании. У них сегодня серебряная свадьба. Так что ты тут сама распоряжайся. Хорошо?

--Хорошо, тётя Рахель. Только я провожу Йонатана.

Мы вышли за калитку. Солнце спряталось за домами, но зарево от него образовало переливающийся багряный занавес над городом, и им были окрашены стены и окна домов. Мы подошли к машине, и тут Руфь спросила:

--Ты, наверно, проголодался? Я думаю, что они скоро уедут. Давай ещё немного погуляем, а потом вернёмся, и я тебя покормлю. Поставь свою машину на стоянку.

Мы шли по вечернему городу. Несмотря на то, что уже наступила суббота, улицы были залиты светом фонарей и заполнены гуляющей публикой.  В открытых и закрытых кафе сидели нарядные женщины и мужчины, что-то выпивали, закусывали. Слышалась весёлая музыка. В небольшом сквере на импровизированной сцене выступали уличные артисты. Они на каких-то экзотических инструментах исполняли восточную музыку. Выступали и певцы, и танцоры. Сквер был заполнен зрителями. Казалось, что город отмечает какой-то праздник. Но это была просто суббота, обычный выходной день. Суббота в Израиле наступает вечером в пятницу. Я наблюдал за всем происходящим с большим интересом. Что значит, большой город! В  Ариэле всё бывает значительно скромней.

Наша прогулка продолжалась, и когда  вернулись к тому дому, из которого часа два назад вышли гулять, Руфь своим ключом открыла дверь, и мы окунулись в тишину пустого помещения. В полной темноте на столе мерцали своим колеблющимся светом две субботние свечи. Руфь потянулась, чтобы зажечь свет, а я попросил:

--Не надо. Пусть будет так.

Я взял её руку, притянул к себе, мои губы коснулись её щеки. Она повернула  голову и наши губы встретились. Она приникла ко мне всем своим телом, а я ласкал её спину, плечи, шею, а она всё сильней прижималась ко мне. Как я любил её в этот  миг, как хотел её. Она застонала, когда я коснулся в разрезе платья её груди. Мы обезумели от страсти, которая бушевала в нас. Но когда моя ладонь легла на её колено, она своей  рукой  мягко отвела её, и хриплым, срывающимся голосом попросила:

--Не нужно, Йонатан. Мы и так позволили себе очень много.

Она отстранилась от меня, включила свет, и, виновато улыбаясь, ласково, по-матерински, провела своей бархатной ладошкой по моему лицу.

--У нас всё ещё будет, но не сейчас. Потерпи немного.

А дальше всё было как в тумане: ужин, проводы к машине, прощальный поцелуй и слова: --Йонатан, не обижайся. Я  люблю тебя.

Я ехал домой по ночной дороге, и весь оставался во власти тех ощущений, которые владели мной там, в тёмной комнате…

И вот теперь, когда Руфь неожиданно вдруг потерялась, я не знал, что мне делать. Ехать к ней, в её поселение, я не решался, боялся что-либо сделать не так. Придётся ждать эти пять дней. Я вспоминал свои ночные страхи и надеялся на Руфь, надеялся, что любовь всё же сильнее предрассудков. А назавтра, во время перерыва между лекциями, вдруг раздался звонок моего сотового телефона. В трубке, на фоне каких-то шумов, я услышал голос Руфи.

--Здравствуй, Йонатан.

--Руфь, это ты? Ну, наконец, то! А то я тебя совсем потерял.

--Ты сейчас очень занят?

--Да нет. Осталась одна лекция по криминальной хирургии. А что?

--Просто хочу тебя видеть. Но я подожду.

--А где ты?

--Я еду  в Петах-Тикву,  уже подъезжаю к городу. Я буду ждать тебя в доме тёти Рахели.

--Ну, так я  сейчас же выезжаю, жди.

--Можешь не торопиться, я всё равно буду ждать тебя. Сколько понадобится. Только, когда подъедешь, посигналь три раза. Я  выйду и встречу тебя. Ты меня понял?

--Да,  понял, всё понял!  Целую!  Я скоро буду.

Мой «Фиатик» последнее время барахлил, не заводился с первого раза, обижался на мою недостаточную внимательность к его возрасту и здоровью, и я боялся, что и на этот раз он преподнесёт мне какой-нибудь сюрприз. Но мой верный «конь» не подвёл меня. Он как бы чувствовал мои опасения и, понимая всю важность момента, завёлся с первого раза. Я ехал по запруженным улицам Тель-Авива, Рамат-Гана, Бней-Брака. Моё нетерпение в ожидании встречи с Руфью было непереносимым. Меня раздражали многочисленные светофоры, пробки на дорогах, медлительные водители впереди идущих машин. Но, наконец, я остановился возле дома, где меня должна была ожидать Руфь. Некоторое время я сидел в машине, не подавая сигнала. Мне нужно было успокоиться после напряженной езды и какого-то неуловимого предчувствия. Почему в этот раз сама Руфь назначила мне свидание? Обычно это делал я. И почему так срочно и после долгого перерыва? Что-то тревожное было во всём этом. Я подавил беспокоившие меня мысли и нажал на кнопку сигнала, и почти сразу  услышал звук открывающейся двери, а затем и щелчок замка на калитке. И я увидел Руфь. Она стояла в проёме калитки в лёгком домашнем халатике, такая родная и такая любимая, и радостно улыбалась, и сразу все мои  тревоги и опасения  улетучились. Я обнял её, а она на мгновение прижала свою щеку к моему лицу, а потом, махнув рукой в сторону дома, сказала:

--Пойдём.

--А твои тётя и дядя?

--Они отдыхают в Эйлате и приедут только завтра.

Мы вошли. Была вторая половина дня, и солнце  было ещё довольно высоко,  но в квартире был лёгкий полумрак, благодаря задёрнутым плотным гардинам. Она подала мне совсем новые тапочки.  Я переобулся, и мы вошли в комнату. Тонкие лучи солнца, пробивались через узкие зазоры между гардинами, делая различимыми предметы в комнате. У стены, возле  окна, стоял стол, накрытый голубой, с какими-то узорами, скатертью.  Стояла бутылка вина, два фужера, ваза с фруктами, коробка конфет и два столовых прибора. Я был удивлён, а Руфь, заметив моё недоумение, улыбнулась и сказала:

--Сегодня у нас с тобой будет праздник.—И невидимый шарик покатился где-то там, внутри её гортани

--Праздник? Посвящённый чему?

--Посвящённый нашей встрече, нашему свиданию.

--Спасибо, пропащая душа. Где ты пропадала всё это время? Я уже не знал, что и подумать. У тебя какие-то проблемы?

--Потом, Йонатан, потом.

Я обнял её и хотел поцеловать, но она высвободилась и пообещала:

--А это будет потом. Сейчас надо приготовить наш ужин.

Она пошла на кухню, а я крикнул ей вдогонку:

--Моя помощь не нужна?

--Нет. Я справлюсь сама. А ты садись за стол и жди меня, «и я вернусь», как это поётся в одной вашей русской песне. А как там дальше? Кажется так: «Только очень жди».

--Я и так тебя очень ждал. А откуда она тебе известна, эта песня ?

--Её часто напевала Дина там, на наблюдательном пункте. Она же и перевела мне её слова. Мне она очень нравится, особенно её нежная мелодия, да и слова, так берущие за душу. И вообще, все вы, «русские», мне очень нравитесь. Вот взять хотя бы тебя?

И я понял, что она там, на кухне, улыбается. Я представил себе её улыбающееся лицо, и  ощущение, как она мне мила и дорога, заполнило меня всего. Она вышла из кухни, неся в руках тарелку с салатом, и ещё одну, с куриным мясом. Поставила всё это на стол, а затем уселась на стул напротив меня, улыбнулась и спросила:

--Ну, что, начнём?  Наливай вино.

Я взял штопор, который лежал рядом с бутылкой, вынул пробку и стал разливать вино. Сначала Руфи. Когда фужер наполнился наполовину,  я хотел убрать бутылку, но Руфь своей рукой придержала мою.

--Нет. Наливай полный. Сегодня у нас праздник.

Я продолжал удивляться. Каждый раз, когда нам приходилось пить вино, она лишь пригубливала рюмку и отпивала самую малость. А тут… Я выполнил её требование, а потом налил и себе. Подняв фужер, я посмотрел ей прямо в глаза. Они улыбались. И ещё я увидел в них любовь и, где-то в глубине, едва мелькнувшую печаль. Мы выпили. Немного закусили. Она придвинула свой стул ближе ко мне и попросила:

--Дай мне твою руку.

Я взял её маленькую нежную руку в свою ладонь и притянул к себе. Стул её упал, и мы встали. Я прижал её к себе, заглянул ей в лицо и увидел её губы, приоткрытые для поцелуя. Как сумасшедший, я целовал эти губы, и вдруг почувствовал, что её грудь свободна, и только лёгкий халат прикрывает её. Я раздвинул его края,  и мне открылась она, маленькая, с коричневыми кружочками вокруг сосков. Я стал целовать эту вожделенную часть её тела. И Руфь не сопротивлялась, а только прижимала мою голову к себе и чуть постанывала. Я поднял её на руки и направился к дивану.

--Нет, не сюда. В мою комнату.—Она рукой указала на дверь.

Я внёс её в комнату и увидел разобранную постель. Я положил её на кровать. Распахнул  халат, и передо мной было всё её тело, такое любимое, такое  желанное, прикрытое только лёгкими белыми трусиками с такими же белыми кружевцами. Она стала помогать мне раздеваться. И мы бросились в  бушующее море  безумия и непередаваемых ощущений …

А потом она лежала на моей руке. Я гладил её волосы, плечи, а она целовала меня в щёку, в грудь. Когда через какое-то время мы вышли в салон, где нас ожидал прерванный  ужин, был уже глубокий вечер. Было темно. Руфь раздвинула гардины, и комната наполнилась неверным, зеленоватым светом луны, полный диск которого заглядывал к нам прямо в окно. Руфь зажгла свет. Мы сели к столу. Есть совсем не хотелось. Руфь допила вино, которое оставалось в её фужере, прикусила конфету, а потом предложила.

--Пойдём, прогуляемся по городу.

Мы вышли за калитку. Несмотря на поздний вечер, улица выглядела оживлённой. По тротуарам в обоих направлениях шли люди. Кто-то торопился домой или в ночную смену на работу, кто-то, возможно, на свидание. По дороге, шурша шинами, проносились, мерцающие бликами от уличных фонарей, машины. В чёрном небе, как хорошо отчеканенная медаль с очертаниями человеческого лица, висела луна. Руфь обхватила обеими своими руками мою руку, прислонилась головой к моему плечу, и так, не спеша, мы шли в сторону центра города. Что я чувствовал в эти минуты трудно передать словами. И успокоение от недавно пережитых тревог, и сладостные воспоминания о только что промелькнувших минутах,  и надежду на то, что дальше всё будет хорошо, и радость, смешанную с благодарностью, от той доверчивости, с которой приникла ко мне рядом идущая моя любимая. И тут мне вспомнилось то мимолётное выражение печали в глазах у Руфи, которое промелькнуло в начале этого сказочного вечера. И я спросил:

--Руфь, скажи мне, а тебя ничего не тревожит? Или это мне только показалось?

--Когда ты со мной, меня ничего не тревожит. Давай, будем радоваться тому, что есть, и не загадывать вперёд. Мне так хорошо сейчас, что ни о чём другом не хочется ни говорить, ни думать.

И я прекратил свои расспросы. Ушли сомнения. И я отдался тому настроению, которое вызывало во мне близость любимой женщины.

Вернувшись назад, мы сразу набросились на еду, которая стояла на столе. Мы так проголодались, что всё, что приготовила Руфь, было мгновенно уничтожено. А затем мы сели на диван и включили телевизор.

Передавали последние известия. Встревоженный ведущий сообщал, что в Туркмении исламисты совершили государственный переворот, и власть перешла в руки Исламского Совета. Арестованы все члены правительства Туркмении и её президент. Часть министров и глава правительства расстреляны. Остальных будут судить по законам шариата. Ведутся аресты сторонников свергнутого правительства, а также лиц, не исповедующих ислам. Соседняя Исламская республика Узбекистан уже признала новую власть и направляет туда своего посла.

Я выключил телевизор. Мне очень не хотелось омрачать такой чудесный вечер, но Руфь сказала:

--В каком диком мире мы живём. Почему одни люди пытаются навязать правила жизни, которые они считают верными, другим людям, которые так не считают, а хотят жить так, как им нравится, как они считают правильным.

Мне не хотелось ни говорить, ни думать о той несправедливости, которая всё чаще совершается в этом мире. Я обнял Руфь за плечи и заговорил совсем о другом.

--Руфь, а в Ариэле, наконец, закончилось строительство Дворца культуры. В нём уже выступал Израильский симфонический оркестр. Мы с мамой ходили на этот концерт. Зал был переполнен. Приезжали  люди из соседних поселений и даже из центра страны. Мама очень любит  классическую музыку. Между прочим, она хорошо играет на фортепьяно. Я очень хочу вас познакомить.

--А какая она, твоя мама?

--Какая?.. Обыкновенная. Я даже не знаю, как ответить тебе на этот вопрос.

--Ну, какие у вас отношения с ней? Есть у неё какие-то требования к тебе, которые тебе не хочется соблюдать? Ведь ты её сын. Бывает так, что ей что-то не нравится: как ты себя ведёшь с ней, с другими? Она расспрашивает тебя, с кем ты общаешься, дружишь?

--Руфь, но я ведь уже взрослый, и она это понимает. Конечно, всё, что касается меня, её интересует. Но в мою жизнь она не вмешивается. Правда, иногда я сам делюсь с ней  моими делами, проблемами. Кстати, о тебе я тоже ей рассказывал

--И как она отнеслась к этому?

--Нормально.

--А где твой отец?

--Отец погиб в теракте ещё в 2001 году, во время  второй интифады,  которую развязал Арафат после Кемп-Девидских переговоров. Мама тогда долго не могла прийти в себя. И только то, что  существую я, тогда ещё школьник, заставило её взять себя в руки и не потеряться совсем. Любому человеку нужна какая-то цель в жизни. И она нашла эту цель.

--А у меня всё значительно сложней, хотя мои родители оба живы. Ну, хватит об этом. У нас, по-моему, ещё осталось вино.

Она придвинула к дивану журнальный столик, принесла бутылку с вином и конфеты. Сама наполнила фужеры до краёв  и предложила:

--Выпьем на брудершафт. Только до дна.

Мы скрестили, как положено, руки, очень медленно пили, пока фужеры не опустели, а затем, по традиции, целовались. И целовались до тех пор, пока не оказались в постели. Так началась наша долгая, дивная ночь, ночь, которую я буду помнить всю свою жизнь…

Я проснулся от того, что почувствовал что-то мокрое на своей груди. Раннее утро уже пробивалось в нашу комнату своим бледным светом через лёгкие шторки на окне спальни. Руфь лежала на моей руке, прижавшись всем своим телом, и, молча, уткнувшись в мою грудь, плакала. Слёзы крупными каплями выкатывались из её глаз и растекались по моей груди.

--Руфь, что случилось,--с тревогой спросил я. Она обхватила своей рукой мою шею, прижалась своей щекой к моему лицу и разрыдалась ещё сильней. Я не знал, что делать. Гладил её волосы, целовал её мокрые глаза, нос, щёки, и, наконец, она затихла. И, как мне показалось, на что-то решилась.

--Руфь, ты, что, раскаиваешься в том, что с нами произошло?

--Нет, дорогой. То, что с нами произошло, будет для меня незабываемым воспоминанием о том, каким бывает настоящее счастье.

--Почему воспоминанием? Руфь, я ничего не понимаю.

Она поднялась, села на кровати, накинула халат, подняла свой взгляд на меня, и в глазах её, ещё влажных от недавних слёз, я увидел какую-то отчаянную решимость и боль.

--Милый, пообещай мне, что наберёшься терпения и не будешь меня перебивать, и тогда ты всё поймёшь и, может быть, не осудишь строго.

Я, поражённый, молчал, и осколок чего-то непоправимого  сдавил моё сердце. А она, тяжело вздохнув и отведя от меня свой взгляд, начала свой, горький для нас обоих рассказ.

--Начну с самого главного и самого тяжёлого для нас. Йонатан, мой дорогой, я выхожу замуж.

Я был ошарашен, убит. Я не мог поверить в реальность этих слов.

--Замуж. За  кого? Руфь?

--Как бы я хотела, чтобы это был ты. Но судьба распорядилась по-другому.

--Какая судьба? О чём ты говоришь? Ведь ты меня любишь!

--Да, люблю, очень люблю. И сегодняшняя ночь, это дань  моей любви к тебе. Но, прошу тебя, дай мне объяснить всё. Я хочу, чтобы ты всё понял, и не осуждал меня. Поверь, мне очень нелегко говорить об этом, но я должна. Я понимаю, какую рану наношу тебе. Но очень прошу, выслушай меня.

Я замолчал. Мне казалось, что это какой-то кошмарный сон. Что тот сон, который мне однажды приснился, продолжается наяву. Молчала и Руфь. И вновь повлажнели её глаза. Краем халата она промокнула их, а потом, хоть и с трудом, продолжила.

--Моя мама очень религиозная женщина. Нет, не всегда она была такой. Когда они встретились с папой, да, она верила в Бога, но не так исступлённо, как сейчас. Всё началось лет семь назад, когда умер мой младший братик. Он играл на балконе, а мама готовила обед на кухне. И он, каким-то образом, свалился с балкона. Спасти его не удалось. А мама посчитала, что это ей наказание от Бога за её недостаточную веру в Него. Папа совсем другой человек. Он тоже соблюдает все религиозные традиции, но вышел он из семьи почти не религиозной. Тётя Рахель, это его родная сестра. Ведь она совсем современный человек. Но отец очень любит маму. После того теракта, когда погибла моя сестра Лиора и её младший сын Эли, Даниэль, муж Лиоры, как только его выписали из больницы, решил уехать из Израиля. Он сказал, что не может рисковать жизнью остальных своих детей, что ему надоела такая жизнь, когда каждый день можно ждать, что тебя убьют. А долечиваться он уже будет там, на новом месте. Он связался со своим братом в Америке и сейчас готовится к отъезду. Мама привыкла, что рядом с ней всегда малышня. Она умела с ними ладить, и они доставляли ей радость. Это была её жизнь. Сначала это были мы с Лиорой, потом мой братик, а теперь дети Лиоры. Но после отъезда Даниэля они с отцом остаются одни. И мама стала настаивать, чтобы я вышла замуж. И тогда я ей сказала, что у меня уже есть жених, и рассказала о тебе. Но, когда она узнала, что ты нерелигиозный, и ещё, вдобавок, «русский», это повергло её в шок. Нам даже пришлось откачивать её. Она и так, после теракта, не вставала с постели и находилась в полной прострации.  У неё оставалась единственная надежда на меня. Понимаешь, в нашей среде не спрашивают у дочерей, кого они любят. Им предлагает женихов раввин. А я разрывалась между долгом перед родителями и моей любовью к тебе. Какое несчастье, что мы оказались с тобой в разных мирах. И я знаю, что, если, вопреки их желанию, я выйду за тебя, то мама проклянёт, отречётся от меня, и это будет  тяжёлым камнем всё время висеть надо мной  и над нашей с тобой жизнью. А для неё…Я даже не знаю, чем это может кончиться. И я всё время  буду казниться в содеянном, и это отравит всю мою последующую жизнь. Поэтому я и дала согласие.

Я не верил, что всё это наяву. Представлял себе ту боль, через которую придётся пройти, и был потрясён услышанным. Я протянул Руфи свою руку, она подала свою. Но когда я попытался притянуть её к себе, она сказала:

--Не нужно, Йонатан. То, что было у нас,  неповторимо. Никогда и ни с кем. И пусть это останется в нашей памяти таким прекрасным, каким оно было сегодня.

Я не мог поверить, что такое может быть. В каком веке и в каком государстве мы живём, чтобы такое могло произойти? Я был в отчаянии.

--Руфь, но мы же любим друг друга. Как можно всё это разрушить? Я не отпущу тебя. Слышишь, Руфь. Я не могу без тебя.

--Не надо, Йонатан. Не рви мне душу. Нам надо скорей расстаться, так будет легче.

Мы вышли из дома. Я ничего не соображал, машинально сел за руль своего Фиата. Руфь закрыла дверь своим ключом, захлопнула калитку, села ко мне в машину и попросила:

--Отвези меня на тахану мерказит (центральную автобусную станцию). Не нужно ехать к нам в поселение. Я поеду домой на автобусе.

Автобус в Иерусалим постепенно наполнялся пассажирами. Руфь сидела у окна, и пока он не тронулся, мы неотрывно смотрели друг на друга. Прощались. Прощались навсегда.

Я ехал домой, а в душе была пустота. В одно мгновение пропали, улетучились смысл и радость всей моей жизни. Как дальше жить без всякой надежды, что завтра или послезавтра я вновь увижу Руфь, буду видеть её глаза, ощущать запах её волос, слышать её чуть приглушённый, с лёгкой картавинкой, голос? Всё, что произошло, тяжёлым камнем лежало в груди, а в голове не было ни единой мысли.

 

Читать дальше