На грани. Глава 3

 

 

Данные Ассошиэйтед Пресс 23.4.2013.


Китайские специалисты обнаружили в Тихом океане огромные запасы залежей нефти. Об этом сообщало ещё в 2011 году информационное агентство по энергетике США. Эксперты агентства утверждают, что их освоение и эксплуатация может привести к изменению всех современных экономических законов мира.

На сегодняшний день Китай является одним из самых больших потребителей энергии в мире, а количество китайских залежей нефти могут конкурировать с нефтяными запасами Саудовской Аравии. По данным Информационного агентства по энергетике в США запасы обнаруженной Китаем нефти могут составлять до 80% запасов Саудовской Аравии, что примерно равняется 213 миллиардам баррелей.

Одна часть залежей нефти находится на территории Вьетнама, где в настоящее время нефтяные разработки осуществляются компаниями Exxon Mobile Corp (США) и «Газпром ОАО» (РФ).

Специалисты тем временем отмечают влияние, которое окажет эксплуатация залежей нефти на мировые цены и на мировую экономику.


***

В результате экономического кризиса идея объединения Европы терпит крах.  Расточительная экономическая политика ряда стран, входящих в Евросоюз, приводила к тому, что они вынуждены были жить за счёт других государств с более разумно построенной экономикой. Такое положение вещей перестало устраивать  страны-доноры, особенно Германию и Францию, на долю которых пришлись основные затраты на поддержание стабильности в Евросоюзе. В итоге,  уже в 2013 году из Еврозоны были выведены такие страны, как Греция, Испания, Португалия. Сейчас на очереди находится Италия. Попытка  восстановить экономическую стабильность путём увеличения налогов, сокращения бюджета в государственных учреждениях, уменьшения различных неоправданных социальных пособий, привело к массовым выступлениям населения: демонстрациям, забастовкам, что, в свою очередь, усугубило состояние экономики  в этих странах. Беспорядки привели к тому, что стали набирать силу  различные экстремистские группировки. Так, в Испании и Португалии ситуацией воспользовались радикальные исламистские  силы. Особой популярностью они пользуются среди населения, обнищавшего в результате экономического кризиса. Всё больше испанцев и португальцев переходят в ислам. Какими станут эти страны в обозримом будущем, не трудно себе представить.

( Die Zeitung 17. 06. 2014.)

 

***

 

Я ждал Руфь около выхода из больницы, где она работала хирургической сестрой. Было четыре часа дня, и, несмотря на то, что в коротком разговоре по сотовому телефону более недели назад, она сообщила мне, что с её сестрой Лиорой произошло несчастье, не объяснив подробностей, я всё же надеялся, что за прошедшее время всё как-то утрясётся, Руфь успокоится, и нам предстоит прекрасный вечер. Я заранее заказал в ресторане «Эдем» столик  на двоих и сейчас, сидя в своём «Фиате», с нетерпением ждал её появления. Когда, около пяти часов, она, наконец, вышла из здания больницы, я понял, что настроение у неё отнюдь не радостное. Лицо её выглядело удручённым. Она села рядом со мной на переднее сидение, и вдруг, из её глаз тонкими прозрачными ручейками полились слёзы. Она ничего не говорила, а только слегка всхлипывала, и я понял, что, видимо, с её сестрой случилось что-то непоправимое. Не расспрашивая ни о чём, я прижал её голову к своей груди, гладил её волосы, пахнувшие чем-то неуловимым, но очень знакомым: не то травой, не то какими-то цветами, и молчал. Так прошло несколько минут, и я увидел, что Руфь стала немного успокаиваться. Наконец, она сказала.

--Ну что, поедем?

Наш столик в ресторане оказался в самом углу зала. Было довольно рано, немногие пока посетители ещё только заказывали что-то себе на вечер. Ещё не пришли музыканты, которые должны были развлекать гостей. Из приёмника лилась лёгкая музыка. Мы сели за свой столик, и тут же к нам подошёл официант и подал нам две, отделанные кожей, папки с красиво оформленным меню. Я открыл папку, и спросил  Руфь.

--Какое вино ты будешь пить?

Она молчала, тупо уставившись в раскрытое меню. Я видел, что мыслями она где-то далеко. Я не стал повторять свой вопрос, ждал. Наконец она подняла свои глаза, полные боли, от которой у меня  зашлось сердце.

--Закажи   водку.

И я не выдержал.

--Руфь, дорогая, расскажи, что случилось? Что-то с сестрой? Я не могу тебя видеть такой. Поделись. Может и тебе станет легче.

--Потом, Йонатан, потом.

Я не стал настаивать. Мы сделали заказ. А когда на столе оказался графинчик с водкой и закуска, я наполнил наши рюмки и, подняв свою, молча, смотрел на Руфь. Наконец, она тоже подняла свою рюмку.

--А она умерла…в больнице,--и вновь её глаза стали натекать слезами.—Господи, как я их ненавижу! Они жертвуют своими детьми, чтобы только навредить нам. Что она им сделала? Почему нужно убивать ни в чём неповинных людей?

Я понял, что она говорит о своей сестре Лиоре. Мы выпили, не чокаясь, зихрона ле браха (благословенна память её). И тогда Руфь вдруг попросила:--Налей ещё. И только после этого она, наконец, поведала мне, что случилось. Говорила  с трудом, прерываясь, промокая платком постоянно набегавшие слёзы.

--После ночного дежурства я была дома и помогала маме по хозяйству. И вдруг  мы услышали сильный взрыв где-то вблизи от нашего поселка. Мужчины поселения,  похватав оружие, выбежали на дорогу. Туда же подъехал военный джип с солдатами. Женщины оставались у своих домов и оттуда наблюдали за происходящим. На дороге стояла искорёженная горящая машина, наша машина, на которой поехали в гости моя сестра с мужем Даниэлем, моим зятем. Рядом с машиной, по обе стороны от неё, на придорожных камнях, лежали два человеческих тела. Я сразу узнала их. Это были Дани и Лиора. Было неясно, живы они или нет. Мы с отцом бросились к дороге, но тут подъехала машина скорой помощи. Из неё  выскочили санитары. Тела быстро уложили на носилки, поместили в машину, и она на большой скорости уехала, а на дороге догорала наша  искорёженная машина, и на камнях были видны остатки частей человеческих тел. Место теракта было оцеплено солдатами, и туда никого не допускали, ждали экспертов. Отец узнал, что Лиору и Даниэля повезли в больницу «Адаса» в Иерусалиме. Мы с ним вернулись в посёлок и на его машине помчались в Иерусалим, в больницу. Там нам сказали, что Лиора в тяжёлом состоянии помещена в реанимацию, и сейчас врачи борются за её жизнь. Там же находится и Дани, но его состояние более лёгкое. Есть множество  осколочных ранений, в том числе и в области головы. Сейчас он без сознания. Нужно надеяться, что удастся сохранить им жизнь. Я тут же позвонила к себе на работу и взяла отпуск на неделю, и мы с отцом все эти дни по очереди дежурили в больнице.

Руфь замолчала, промокнула салфеткой повлажневшие глаза и вдруг всхлипнула, как поперхнулась. Я подсел к ней, вытирал её слёзы, гладил её волосы, успокаивал.

--А назавтра она умерла,--произнесла Руфь срывающимся от рыданий голосом.

И снова  полные слёз  глаза, устремлённый куда-то в глубину своих воспоминаний и мыслей взгляд, и лёгкое вздрагивание всего  тела в моих объятиях. Как любил я её в этот миг, и как больно мне было от того, что ничего нельзя изменить, исправить, обидно за свою беспомощность. Так длилось несколько минут, и, наконец, она немного успокоилась  и  смогла продолжить свой  рассказ.

--Похороны Лиоры состоялись на следующий день. Весь посёлок пришёл на кладбище проводить её в последний путь. Лиору похоронили рядом со свежей могилкой её младшего сыночка, а точнее, того, что от него осталось. Горькие это были дни для нашей семьи, но и всё поселение было погружено в траур…

И снова молчание. А я терялся в догадках, а что стало с её детьми. Я знал, что у Лиоры было трое детей. Какова их судьба? Но задавать вопросы не решался, ждал. И, наконец, она продолжила.

--На следующий день после похорон, мы снова были в больнице. Дани уже перевели в общую палату, так что мы смогли посетить его. Правая рука его находилась в гипсе, голова забинтована до самых глаз. На лице несколько швов. Он находился в полузабытьи. Иногда он открывал глаза, но не ясно было, видит ли он нас, узнаёт ли. Но прошёл ещё день, и ему становилось лучше. Я смачивала влажной салфеткой его губы, покрытые тонкой прозрачной плёнкой пересохшей кожи, но говорить он ещё  не мог. И только на третий день он, наконец, пришёл в себя настолько, что смог, хотя и с трудом, рассказать нам, как  всё это произошло. Из его сбивчивого рассказа я представила себе всю картину произошедшего.

Следующий перерыв в её рассказе длился не так долго. Она уже овладела собой. Не было больше слёз, и только потяжелевший взгляд  говорил о том, что происходило у неё в душе.

--Они возвращались домой с бармицвы сына их друзей, Сары и Йосефа, которые жили в одном из северных посёлков, и с которыми их свела судьба после того, как во время  Второй Ливанской войны Дани  и Йосеф оказались в экипаже одного танка. Тогда Дани вытащил раненого Йосефа из подбитой боевиками Хизбалы машины и, это спасло его жизнь, так как через минуту после этого танк загорелся. С тех пор дружба между ними не прекращалась и превратилась в дружбу между их семьями. На этот раз они взяли с собой в поездку только младшего, двухлетнего сына Эли, так как у старшего, Бори, были какие-то «важные» дела в школе, а маленькой Мири ещё не было и года, и её оставили на попечении бабушки.

На охраняемой солдатами остановке, уже недалеко от нашего поселения, они увидели мальчика, сына их соседей. Они остановились, чтобы захватить  его с собой. И в это время к машине подошёл мальчик из соседней арабской деревни. Они его знали. Ему было лет тринадцать, звали его Али. Иногда его отец работал в поселении в качестве садовника, а Али помогал ему. Он  попросил подвезти и его. Дани не очень хотелось брать в машину Али, но Лиора вдруг сказала: «Давай возьмём и его». Она была ещё в приподнятом настроении от тёплой встречи с друзьями, от прекрасной поездки по осенней дороге, когда прошедший дождь оживил завядшую за лето растительность, и склоны придорожных холмов радовали глаз коврами изумрудной травы. Ей хотелось быть доброй ко всем. И Дани согласился.

Но уже, как только они выехали на дорогу к их поселению, Лиора  каким-то шестым чувством догадалась, что это Конец. Дани  взглянул на Лиору и по  выражению  её окаменевшего лица всё понял. Тревога  передалась и ему. Он окинул беглым взглядом салон машины, и по напряжению во взгляде Али и по движению его руки, перемещающейся к поясу, понял, что это верная смерть. На Али был пояс смертника. Как Лиора это почувствовала? Какой своей женской, материнской интуицией ощутила смертельную угрозу, идущую от сидящего сзади незваного пассажира? Дани представлял, какой ужас охватил её сердце. Нужно было что-то предпринимать. Мысль лихорадочно билась в его голове. А минуты шли за минутами, и выхода, казалось, не было. Он посмотрел на Лиору и увидел, что глаза её закрыты, и по шевелению её губ понял, что она  возносит молитву Богу. И тогда он решил. Нужно направить машину на какое-нибудь препятствие так, чтобы удар пришёлся на правую заднюю дверцу машины, где сидит Али. Может быть, тогда Али не успеет замкнуть контакты своего пояса, и удастся избежать взрыва. Конечно, в этом случае пострадают все, но всё-таки, всё-таки, это не смерть. Только нужно как-то освободиться от ремней безопасности.  Машина продолжала свой путь. Навстречу им попадались другие машины. Дани старался держаться подальше от них, чтобы не могли пострадать и другие люди, сидящие в этих машинах. Наконец, на встречной полосе появился военный джип. На какое-то мгновение мелькнула мысль о спасении, но он тут же понял, что нельзя останавливаться. Остановка только приблизит смерть. Он перегнулся через Лиору, как бы доставая что-то из бардачка, а сам незаметно открыл замок дверцы, около неё. Он почувствовал, что, несмотря на отчаяние, парализовавшее всю её, она всё же поняла, что  задумал Дани, и бесшумно отстегнула свой ремень безопасности. Затем,  то же самое он проделал и со своей дверцей. Но как дать шанс сохранить жизнь маленькому сыну, сидевшему на специальном детском сидении и прикреплённому к нему ремнём безопасности, да и соседскому мальчику? Он повернулся к детям и спросил, стараясь, чтобы его голос не выдал  напряжения, владевшего им.

--Вы все застегнули ремни? Я сейчас проверю. Скоро будет крутой поворот, так что будьте готовы.

Он увидел напряжённое лицо Али, по побледневшим щекам которого стекали серые капельки пота. Соседский мальчик сидел, закрыв глаза, и из-под опущенных век капля за каплей выкатывались прозрачные слезинки. Видимо он тоже понял, что может произойти в любую минуту. И только их  маленький Эли безмятежно спал в своём детском креслице.  Дани ещё раз взглянул на Али и увидел на лице его гримасу страха, видимо инстинкт самосохранения, с одной стороны, и необходимость выполнить то, что ему поручили, вручив ему пояс смертника, с другой, боролись у него где-то внутри. И тогда Дани решил воспользоваться его нерешительностью.

--Али, ты меня помнишь? Твой отец работал у нас в саду, а ты помогал ему. Я ещё тогда угощал тебя мороженым.

Али не отвечал, отвёл свой взгляд в сторону, и только его правая рука стала перемещаться под полу выпущенной поверх джинсов рубашки. О чём он думал в этот момент? Может быть о том, что жалко расставаться с жизнью, а может быть о том, что  в деревне его будут называть трусом, если он не выполнит того, что ему поручили.

-- Мы ведь ничего плохого вам не сделали. Так почему ты должен сделать  то, что тебе приказали. Подумай  о себе. Ведь ты только начал жить, и впереди тебя ждёт долгая жизнь. Ты ведь учишься в школе. А для чего? Чтобы сейчас умереть? Лучше приходите снова к нам, и ты увидишь, что мы не враги вам.

Али молчал, и только ещё сильней на его лице проступало напряжение, на щеках    появились красные пятна. Продолжая вести беседу с Али, Дани, не снижая скорости,  «проверял» замки, пытаясь отстегнуть ремни и открыть дверцу около сына. И  в это время  раздался взрыв. Видимо, «долг» перед Аллахом одолел  страх за свою жизнь, и Али привёл в действие взрывное устройство.  И  теперь, из всех, кто был в той машине, в живых остался только Дани.

Последние слова Руфь произнесла срывающимся голосом. Я налил  в стакан минеральной воды и подал ей. Она немного отпила и, поставив стакан на стол, уже более спокойным голосом продолжила.

--Дани сейчас предстоит длительное лечение. У него, оказывается, кроме всего прочего, повреждена печень. Боюсь, как бы он не остался инвалидом. И это молодой, красивый, в полном  расцвете сил, мужчина…

Руфь замолчала, закончив свой горький рассказ. Её глаза были устремлены куда-то в сторону окна, обращённого на улицу, где, не подозревая о том, что может произойти с каждым из них в этой стране, проходили люди, проезжали машины. Синь вечерних сумерек заполнила весь проём окна, и, казалось, что всё, что прозвучало здесь, это сон, тяжёлый, неправдоподобный. Руфь оторвала свой взгляд от окна и с болью в голосе сказала, как спросила:

--Откуда у этого народа   столько жестокости, зла, ненависти? Ведь жизнь людей - это бесценный дар, посланный  Богом. Для них же она, как чужая, так и своя, ничего не стоит. Это не люди. Это дикие звери, и даже хуже зверей. Звери оберегают своих детёнышей, а они посылают их на бессмысленную смерть. Высокая рождаемость у них, это способ накопления смертоносного оружия, и вовсе не служит  продлению рода. Они рожают своих детей не для того, чтобы они могли радоваться жизни, наслаждаться тем, что создано в этом мире Богом и людьми, а, наоборот, чтобы разрушать созданное. И всё это объясняют велением их Бога. Что это за кровожадный такой Бог у них?

Мы вышли из ресторана и сразу окунулись в тихую синеву осеннего вечера. Дул лёгкий шелковистый ветерок, мягко лаская наши лица, волосы. Уличные фонари отбрасывали наши тени на асфальт дороги, то удлиняя их, то укорачивая. Хотелось плыть в этой тишине и не думать ни о чём плохом, но услышанное от Руфи тяжёлым камнем лежало на душе, давило беспомощностью, невозможностью как-то исправить, оградить. Я обнял Руфь за плечи, и так, обнявшись, мы подошли к стоянке, где рядом со сверкающими  «мерседесами» и «шевроле» приютился и мой, видавший виды, «фиатик».

Дорогу к посёлку, где жила Руфь, я выбрал, минуя арабское село, более длинную, но менее опасную. Хотя в этом селе и жили арабы, имеющие израильское гражданство и пользующиеся  всеми благами, которые предоставляет еврейское государство своим гражданам, но это была «пятая колона» в государстве. Их шейхи в своих проповедях в мечетях вдалбливают в головы своих прихожан дикую ненависть к евреям, а потому были нередкими случаи, когда, проезжающие через это село машины, еврейские машины, забрасывались камнями и даже бутылками с зажигательной смесью.

Весь путь до дома, где жила Руфь со своими родителями, прошёл в почти полном молчании. Мы вышли из машины и ещё долго стояли, обняв друг друга в тени высокой калитки их дома. Я гладил её волосы, лицо, целовал  пухлые сладкие губы, она слабо отвечала мне. И тогда я сказал:

--Руфь, выходи за меня замуж. Ведь вместе нам будет легче одолеть то, что  терзает тебя сейчас одну.

--Йонатан, любимый мой, я очень люблю тебя и знаю, что вместе  мы были бы счастливы. Но сейчас я не могу об этом думать. А кроме того, есть ещё одно препятствие, которое мне придётся преодолеть, это сильная вовлечённость моей мамы в религию, в необходимость соблюдения религиозных обычаев.

Она обвила своими руками мою шею, приникла всем телом ко мне, на моих губах были её жаркие губы, и её слёзы омывали наши с ней лица. Я закопался в её волосы, прижался к её груди, и каждая клеточка моя ощущала её такое хрупкое и такое желанное тело.  Сердце моё разрывалось от любви к ней и негодования против  злобы, ненависти и предрассудков, которые  существуют в этом мире. И всё-таки я верил, что всё как-то утрясётся, ведь нельзя так просто  разрушить наше счастье. Но неприятное чувство тревоги поселилось где-то глубоко внутри. И всё же я надеялся.

Пошёл мелкий дождик, и, казалось, что чёрные облака, проплывающие где-то там, над вершинами деревьев, тоже переживают нашу беду и плачут вместе с нами. Руфь отстранилась от меня, закинула на плечо свою сумку, и, ничего не говоря, долго смотрела на меня своими, тёмными в ночи, глазами, и вдруг наклонилась ко мне, взяла в свои нежные руки мою голову, поцеловала мои глаза, резко повернулась и, не оглядываясь, направилась к дому. Захлопнулась входная дверь, а я остался у калитки, неподвижный, поливаемый усилившимся дождём.

Обратно я ехал более короткой дорогой, через враждебное арабское село. Я был готов на всё. Вынул из бардачка пистолет, положил на соседнее сидение, открыл боковые стёкла и ждал нападения. Я хотел его. Дорога через  село была  освещена лишь светом, исходящим из окон пробегавших мимо домов. Редкие фонари, стоящие вдоль дороги были разбиты. Я всматривался в мелькающие по сторонам дорожные обочины и был готов к любому развитию событий. Во мне всё кипело. Я жаждал мщения. И когда мой «Фиатик» миновал деревню, и ничего не произошло, я был даже разочарован. Мне нужен был хотя бы один уничтоженный террорист. За всё! За то, что нам не дают спокойно жить, за то, что они убили ни в чём неповинных женщину и малых детей, за то, что страдает моя любимая и её родители, за то, что отчаяние переполняет мою душу.

Уже не помню, как я добрался домой. В ответ на встревоженный вопрос мамы: --Что с тобой, сынок? На тебе лица нет! — я ответил что-то неопределённое, ушёл в свою комнату и, не раздеваясь, завалился на  кровать. Уснул я моментально. И приснился мне бой в Газе, когда на линии огня вдруг оказался арабский мальчик, лет 2-х-3-х. Наши ребята тут же прекратили огонь. Мы не знали, что делать. И тогда я кинулся к нему, а ребята стали стрелять поверх нас. И так, под прикрытием их огня, мне удалось унести мальчика в наш тыл. Потом, через несколько дней, я навестил его в  Беер-Шевской больнице. Он лежал в одной палате вместе с нашими раненными бойцами, у него было лёгкое  ранение в ножку. Поговорить нам не удалось. Он не понимал иврита, а я не знал арабского языка. Я оставил ему пакет с фруктами и конфетами и ушёл. О дальнейшей его судьбе я ничего не знал. Говорят, что по окончании боёв, уже выздоровевшего, его передали  родителям в Газу. А потом вдруг сменился кадр в моём сне. Я увидел себя и Руфь под большой, красочно убранной, хупой в огромном зале. Зал заполнен гостями. В основном это люди религиозные, о чём свидетельствует их одежды. Вязаные кипы соседствуют с широкополыми чёрными шляпами и круглыми меховыми шапками на головах. На ногах чёрные ботинки. Брюки застёгнуты под коленями, из-под которых торчат белые носки. Чёрные шляпы и лапсердаки создают какую-то мрачно торжественную обстановку. Мне хочется отсюда бежать. Я предлагаю Руфи уйти в другую часть зала, откуда слышна весёлая музыка и счастливые, радостные голоса. Мне хочется быть там, но Руфь не соглашается, она говорит, что здесь так не принято. Рядом стоит мама, повязанная чёрным траурным платком, и в таком же тёмном платье. Она говорит мне, - «Смирись сынок, здесь так положено. Такие обычаи».  А в это время к нам подходит раввин с длинной седой бородой, в широкополой шляпе и тёмных очках и, почему-то, чёрных перчатках на руках. На нём талес кремового цвета с чёрными прострочками и тфилин. Он презрительно смотрит на меня и что-то бормочет себе в бороду. Я не понимаю, о чём он говорит, но среди непонятных для меня слов я слышу знакомое мне слово «гой». Он берёт за руку Руфь и уводит её в толпу гостей. Я кидаюсь вслед за ними, расталкиваю гостей, но Руфь уходит всё дальше и дальше. Я в отчаянии зову её, умоляю вернуться, слёзы застилают мои глаза, и я… просыпаюсь. На моей постели сидит мама, она вытирает своим шейным платком мои мокрые от слёз глаза и ласково спрашивает:

--Что с тобой, сынок? Ты так громко кричал. Что тебе приснилось?

Я ничего не ответил, повернулся на другой бок, к стене лицом, а перед глазами стоял тот зловещий сон. Вспоминая все подробности его, я не хотел верить, что это предвестие нашей с Руфью разлуки, разлуки навсегда. Почему? Я не хочу!  Почему на пути нашей любви может стать религия, еврейская религия? Почему эти люди в лапсердаках, имеют право решать за нас, кого нам любить и с кем нам жить? Кто им дал такое право, право разрушать прекрасное, самое прекрасное, что может быть в жизни человека, любить?

 

Читать дальше