Иван

В больничной кассе «Маккаби», я ожидал своей очереди к врачу. Произошла задержка. Предыдущему пациенту, который находился в кабинете  врача, вдруг стало плохо. Была вызвана скорая помощь. Наш врач, к которому у меня была заказана очередь, был вынужден какое-то время заниматься этим пациентом, и поэтому время ожидания приёма затянулось. Рядом со мной сидел мужчина, внешне напоминавший актёра Панина, невысокого роста, с изрядно поредевшими и поседевшими волосами на голове, бледным лицом и какой-то не то неуверенной, не то смущённой улыбкой на губах. Что-то меня заинтересовало в нём. Мы разговорились, и я, между прочим,  сказал ему, что меня интересуют судьбы людей, которые  приехали сюда, в Израиль, перечеркнув всё, что у них было в прошлой жизни. После этих моих слов  я увидел, как оживилось его лицо, как в глазах, ранее выражавших безразличие ко всему, что происходит вокруг, вдруг появилась заинтересованность и даже какая-то решимость.

--Тебе, действительно это интересно?

--Конечно. А иначе, зачем бы я об этом говорил.

--А зачем это тебе?

--Не знаю. Просто интересно. Пока  собираю такие истории. Может когда-нибудь и опубликую. Очевидно, стоит сохранить их для наших потомков. Хочется, чтобы они  знали, как это было.

--Ну, тогда считай, что ты обратился по адресу. Есть у меня история, которая невысказанная давно лежит у меня на душе. И я даже не надеялся, что кому-то будет интересно её слушать. Но для такого рассказа  нужно время, чтобы не растерять по пути некоторые детали и нюансы того, о чём будет идти речь. Для меня это важно.

--Я согласен на любые условия.

--Ну и отлично!

И в это время меня вызвали к врачу. Тогда мой собеседник быстро на клочке газеты, которую  держал в руках,  записал свой номер телефона и протянул мне.

--Звони, и мы договоримся. Меня зовут Семён.

--А меня – Михаил. А когда можно звонить?

--Лучше в будний день и с утра.

Когда я вышел от врача, Семёна там, где мы сидели, уже не было. Возможно, он был у своего врача, а может быть, вообще ушёл. Но это уже было не важно. У меня был его телефон. И уже на следующий день я позвонил Семёну, и мы договорились о встрече у него дома…

Квартира на втором этаже старого четырёхэтажного дома выглядела, как новая. Видимо здесь недавно был проведён основательный ремонт. Чувствовалось, что в этом доме следят за порядком и уютом и дорожат им. Семён провёл меня на кухню довольно большую, где в правом углу стоял круглый пластмассовый стол, накрытый красивой клеёнчатой скатертью и окружённый такими же пластмассовыми стульями. Он вынул из кухонного шкафчика небольшую бутылочку коньяка, нарезал ломтиками лимон и всё это поставил на стол.

--Я не знаю, как ты относишься к тому, чтобы выпить, тем более, посреди дня, но мне это будет необходимо. Мой рассказ будет долгим и для меня трудным. Не знаю, почему именно тебе я вдруг решился рассказать то, что всю свою жизнь носил в себе и как прикосновение к чему-то прекрасному, и как постоянную  боль.

Такое начало сразу заинтриговало меня.  А он открыл бутылочку, и прежде, чем наполнить маленькие стопки, спросил:

-Ты составишь мне компанию?

Я согласно кивнул, и он плеснул в стопки понемногу коньяка. Мы выпили, заедая дольками лимона. Он какое-то время молчал,  как я понял, думал с чего начать, а затем спросил:

--Тебе когда-нибудь приходилось бывать на Украине в шахтёрском посёлке послевоенных лет? Нет? А мне в таких посёлках  после окончания института по работе пришлось побывать много раз. Так вот, тогда послушай. Я расскажу про  один из них. Это был большой полу-городок, полу-деревня с пыльными грунтовыми улицами, заросшими по краям травой, где частные деревянные избы, окружённые небольшими приусадебными участками, на которых хозяева разводили свои огороды, перемежались с двух - трёхэтажными кирпичными домами, густо заселёнными в основном шахтёрскими семьями.  Единственная заасфальтированная дорога рассекала посёлок пополам, и только вдоль неё стояли фонарные столбы. Именно по этой дороге по утрам приезжали в посёлок старые автобусы, отвозившие рабочих на ближайшую шахту. Больше половины мужского населения посёлка работали на этой шахте. Она была и кормилицей и погубительницей. Много было в посёлке семей, потерявших своих мужчин в этой шахте. Был в посёлке и клуб для молодёжи, средняя школа и  несколько магазинчиков, и только лампочки на вывесках этих заведений и свет из окон жилых домов, да ещё луна, когда на небе не было туч, как-то освещали ночные улочки посёлка. По осени, когда идут дожди, по этим улицам, превращённым в сплошное месиво грязи, можно было пройти только в резиновых сапогах. Во дворах некоторых домов  сохранились колодцы, которыми пользовались жители, когда ещё не был проведён водопровод. Вот, в таком посёлке,  в одном из  домов с колодцем во дворе и жила семья  Ивана. Его отец,  Василий Фёдорович, был потомственным шахтёром, и всю свою жизнь трудился на  шахте. Двое его сыновей по мере того как подрастали тоже становились шахтёрами. Младшего, Ивана, ожидала та же дорожка. Он рос крепким парнем. Среднего роста, со светлым чубом,  добродушным взглядом серо-голубых глаз и сбитым, мускулистым  телом, внешне он не казался силачом, но в областных соревнованиях по тяжёлой атлетике в Днепропетровске занял первое место в своей весовой категории. На каникулах после девятого и десятого классов он вместе с отцом спускался в забой, и его руки легко справлялись с отбойным молотком. И, казалось, что вся его жизнь определена заранее, и место, где пройдут его последующие годы, тоже известны.  В том же городке и на той же шахте, где работают все члены его семьи. Но неожиданная встреча там, в Днепропетровске, где проходили соревнования,  резко изменили  жизнь Ивана…

Семён  взял со стола стопку, ещё раньше наполовину наполненную  коньяком, подержал  в ладонях, как бы согревая её.

--Так бывает в жизни. Понимаешь, становление человеческой жизни, его судьбу, можно сравнить с творением картины. Сначала это холст, на котором проступают первые контуры. Человек растёт, развивается физически. Потом появляются дополнительные детали, краски.  Формируется его внутренний мир. И наконец, картина почти готова, уже сформировался характер человека, его черты, его мировоззрение. И не хватает только последнего мазка, после которого картина засияет и превратится в шедевр, если этот мазок  единственно удачный, или останется обычной, ничем не примечательной поделкой. Только нужно найти его, этот мазок.  Так и в жизни человека, нужно встретить ту, с которой, единственной, ты сможешь построить действительно счастливую жизнь.  И если происходит такая встреча, то картина завершена,  рождается счастливая семья. И нет в мире ничего красивее и прекраснее, чем  счастливая семья.  На протяжении долгих лет я  смог наблюдать такую семью,  завидовать ей, сожалеть, что в моей жизни ничего такого не получилось.

Семён замолчал, задумался, его глаза затуманились былыми воспоминаниями, на лице проступила лёгкая улыбка. И, наконец, подняв свой посветлевший взгляд на меня, он спросил:

--Ну как тебе такое сравнение?

--Вполне.

--Ну, тогда давай ещё по рюмочке.

Мы выпили, заели ломтиками лимона. И после небольшой паузы Семён продолжил своё повествование.

--Я с Иваном познакомился, когда он уже вошёл в семью Серебрянских, наших соседей по улице Хмельницкого. Эта улица находилась на окраине Днепропетровска и была сплошь заставлена старыми деревянными строениями. Наши дома разделял невысокий плетёный забор. Глава семьи, Серебрянский Соломон Моисеевич, прошёл всю войну от начала до конца и выжил, хотя и был дважды ранен. Его жене, тёте Саре, вместе с двухлетним сыном удалось избежать оккупации. Когда началась война, она гостила у своих родителей в Тамбовской области, а дома остались только старики, отец и мать дяди Соломона. Когда город захватили немцы, всех евреев  вывезли из города и расстреляли. И их тоже. Первым вернулся домой дядя Соломон, и лишь затем приехала  тётя Сара с подросшим уже сыном, Лёвой. Жизнь снова затеплилась в их доме. Через год появилась на свет их дочь, Рина, а затем  мальчик Миша и ещё девочка Лея. С Риной мы были одногодки. Вместе ходили в один садик, а затем и в одну школу. И сидели за одной партой. Училась она не плохо. Ей легко давалась математика, особенно геометрия. У неё было хорошее пространственное мышление. Но языки, особенно русский, были для неё непреодолимой проблемой. В её аттестате зрелости по всем предметам стояли пятёрки или четвёрки, а по русскому и немецкому языкам ей с большой натяжкой поставили три балла. Ещё она любила разгадывать кроссворды, и тут  часто возникали курьёзные ситуации. Однажды она обратилась ко мне.

--Сёма, «почтовое отправление» из шести букв, вторая буква «е»?

Я задумался: «депеша»? Но это не почтовое отправление.  «Телеграмма»? Но тут больше, чем шесть букв. «Письмо»? Здесь шесть букв, но вторая буква «и». Я заглянул в кроссворд, и увидел, что слово, пересекающееся с «почтовым отправлением», наметившее букву «е» и написанное Риной, было «мелиционер».

--Рина, слово «милиционер» пишется через букву «и». А ты написала «е».

--Почему через «и»?  Ведь проверочное слово «мент».

Вот таким грамотеем была Рина. Но, несмотря на этот «недостаток», она мне очень нравилась. Пышные волнистые  волосы, завязанные сзади чёрным узлом, добродушно-ласковые карие глаза, ямочки на нежной коже смуглых щёк, с лёгкой картавостью голос и покоряющее простодушие характера привлекали не только меня, но и многих мальчишек нашего класса. А я был в неё влюблён по уши. Она чувствовала, даже поощряла это и относилась ко мне, как я понимаю сейчас, больше  по дружески,  поверяла мне свои тайны. Мы часто гуляли с ней, ходили на танцы, купаться в реке, целовались. И, как мне казалось  тогда, разделяла мои чувства.  Но её встреча с Иваном  расставила все точки над «i» и не оставила мне никаких шансов.

Не очень одобряла  выбор Рины  её мать, тётя Сара. Она жаловалась соседке, моей маме:

--А зо хун вей, нашла себе жениха. Что, нет кругом хороших еврейских парней? Хотя бы ваш Сёма. Так надо же, влюбилась в гоя из какой-то деревни.  Это ж надо! Где она его нашла? И что это будет за семья?  Не знаю. А мой шлимазл Шломо  согласен. Он после войны стал большим интернационалистом.

--Я был на их свадьбе и с завистью смотрел на то, какие они были счастливые. Они не замечали гостей, они видели только друг друга и, казалось, только и ждали того момента, когда останутся наедине. И только иногда она, взглянув на меня, виновато опускала глаза.  Я ревновал её, терзался. А потом, покинув свадьбу, пришёл к тому месту, где мы с Риной, скрываясь от чужих глаз, часто проводили время и, ты представляешь, плакал…

Семён умолк, задумался, лицо его погрустнело, а я не стал торопить его. Но прошло какое-то время, и он, как бы стряхнув  воспоминания, продолжил:

--Вот так в жизни бывает…  Но шли годы, и у них родились две девочки. Старшую они назвали Светланой, а младшую – Наташей.  Иван стал работать шахтёром в соседней с Днепропетровском шахте, а Рина освоила специальность портнихи, а затем, и закройщицы. Сказалась  её способность к пространственному мышлению. Жили они в двух комнатах, пристроенных к дому дяди Соломона специально для них

Когда жизнь в радость, то время летит незаметно. Выросли дочери. Светлана окончила школу и уехала в Москву, где поступила в какой-то московский институт на экономический факультет. А через год, на летних каникулах объявила родителям, что после зимней сессии, на  каникулы,  она не приедет домой, так как выходит замуж, и свадьба будет в Москве. Это будет комсомольская свадьба, и организуют её  их друзья. Так что, если родители смогут приехать, все будут очень рады, и для них даже будет выделена отдельная комната в общежитии. Причём всем стало ясно, что это дело решённое. Эта новость больше всех обескуражила Ивана. Он не мог себе представить, что его любимая дочь вдруг будет принадлежать какому-то неизвестному мужчине. Он в оцепенении смотрел на Светлану и не мог произнести ни слова.

--А кто он, твой жених? – спросила Рина.

--Он тоже студент нашего института, но электротехнического факультета.

Она открыла свою сумочку, которая  лежала рядом, на столе,  вынула фотографию и протянула её Рине. На ней Светлана стояла в обнимку с высоким красивым парнем и улыбалась.

--Это мы с Асхатом на теплоходе.

--Как ты назвала его? - спросила Рина. –Асхат? Что это за имя такое?

--Да, его зовут Асхат. Он татарин. Это татарское имя. Он из Казани.

Кровь бросилась к лицу Ивана.

--Какой татарин? Что это ещё? Ну вот! Только этого нам не хватало. Никаких татар в своей семье я не потерплю, - стукнув кулаком по столу, негодовал Иван, - Я националист! Ты слышишь? Нац-и-о-налист!  Никакого интернационала  в моей семье я не потерплю! Ты поняла? Только евреи и русские! Забудь о своем Асхате! Не хватало нам в семье ещё татар.

Светлана удивлённо смотрела на отца. – Папа, но ведь всё уже решено. Мы уже подали заявление в ЗАГС, и даже намечен срок свадьбы.

--А у нас ты спросила? Ничего. Отмените. Ты слышала? Татарин! – негодовал он, обращаясь к Рине.

Ещё какое-то время бушевал Иван, пока Рина, которая какое-то время молча наблюдала за происходящим,  усмехнулась, подошла к Ивану, обняла его за плечи и, как всегда, когда она обращалась к мужу, с лаской в голосе, сказала:

--Тоже мне националист! А когда сам женился на еврейке, что-то ты о своём национализме не вспоминал. Да и о какой «нашей семье» ты говоришь, Ваня? Теперь у них будет своя семья. Теперь уже это не нам с тобой решать.

А потом, обращаясь к Светлане, спросила:

--И ты его любишь?

--Да, мама. Очень!

--А он тебя?

--Любит.

--А ты в нём уверена?

--Как ты в папе.

Обо всём  этом  мне через много лет рассказала сама Светлана:

--И папа сразу стих. Он очень любил маму, боготворил её, и, если она отнеслась к моему решению более спокойно,  этого ему было достаточно. Для него главным было не причинить ей какую-нибудь неприятность или, не дай Бог, боль. Папа внешне выглядел  очень суровым, вспыльчивым человеком, но у него было доброе сердце, и маму он готов был носить на руках. И носил. У него были очень сильные руки, и в минуты прилива чувств, он поднимал её на вытянутых руках и носил по комнате. А мама смеялась и была счастлива… А потом была свадьба, и родители приехали к нам в Москву и познакомились с Асхатом.  И Асхат с отцом нашли общий язык и даже подружились. А мы почти каждое лето, все каникулы, проводили в Днепропетровске…

--Слушай, Михаил, ты не обратил внимания на то, что с некоторых пор в нашем квартале появились  зелёные попугаи?  Одна такая пара свила своё гнездо в вентиляционном  отверстии нашего дома. Мне нравится наблюдать за ними, как они целуются своими коричневыми клювами, сидя на ветке соседнего дерева, как самец оберегает гнездо, где самка высиживает ещё не вылупившихся птенцов. А когда, наконец, появляются на свет маленькие попугайчики, как усердно родители заботятся об их прокорме. Но близится к концу сезон, птенцы оперились, научились летать и покинули родное гнездо. А потом, уже на следующий год  вновь прилетает  к этому вентиляционному отверстию наша пара, и всё повторяется.  А  у их птенцов, появившихся на свет в прошлом году,  своя жизнь, своё место обитания.  Вот так и у людей. Поставленные на ноги дети покидают отчий дом и вьют своё гнездо где-то в другом месте…

Прошло ещё пару лет. И младшая дочь, Наташа, недавно  окончившая  школу, вдруг тоже заявила, что она собирается выйти замуж. Возникла немая сцена.

--Ты, замуж?- воскликнула Рина.- Тебе сколько лет?

--Ну, семнадцать.

--И на что же вы будете жить? Ведь у тебя даже нет никакой специальности.

--Зато у моего парня есть. Он сварщик высокого разряда. Хорошо зарабатывает. Он сможет содержать меня, пока я буду учиться.

--А где  вы собираетесь жить?

--У них  с матерью свой дом в деревне. Это недалеко от города. Туда ходит автобус. Пока будем жить у неё.

--Я смотрю, вы всё уже спланировали. А сколько ему лет?

--Он старше меня на 5 лет.

И тут, наконец, вступил  Иван, который всё это время с угрюмым лицом, молча, слушал их разговор

--Слушай, дочка, а он случайно не татарин?

--Нет, папа, он грек.

Воцарилось общее молчание. Иван посмотрел на жену и не мог найти слов. А та, удручённая, сидела напротив,  сложив руки на коленях и опустив глаза к полу, и тоже молчала.

--Да, весёленькое дело! Грек. И кем же будут тогда наши внуки, Рина? А? Скажи, Рина, кем они будут?  Татарами, греками? Ещё хорошо, что не неграми.

Вот, так и улетели птенцы из Иванова гнезда. Первое время он очень переживал. А потом смирился, ведь всё же они были вдвоём, и с ними осталась их любовь, которая не только не пригасла, но стала ещё сильней и ярче. Они снова радовались тому, что они вместе, и снова он носил её на своих вытянутых вверх руках, хотя это давалось ему с годами всё трудней и трудней. А она смеялась и была счастлива.

Семён разлил по стопкам коньяк, принёс из кухни нарезанную ровными кружочками колбасу,  Мы выпили, и он продолжил.

--Но это ещё не всё, что им предстояло  пережить и, в конце концов, принять. Понимаешь, Алекс, жизнь человека это не ровная, как струна, и не гладкая, как бархат, дорога. Она больше похожа на неизведанную извилистую, с ямами и колдобинами,  лесную тропу, когда ты не знаешь, куда ведёт она, и что ждёт тебя впереди, то ли резкий спуск, то ли крутой подъём, то ли поляна, наполненная солнечным светом и запахами полевых цветов, то ли  гнилое, засасывающее болото. Но время идёт, жизнь движется вперёд, и ты вынужден по ней идти. Ты идёшь  и надеешься. Надеешься на лучшее. И только эта надежда даёт тебе силы продолжать свой путь. Но иногда жизнь вдруг совершает неожиданный поворот, и тогда будущее становится совсем туманным. Вот такой поворот и произошёл в жизни Ивана и Рины.

Семья их старшей дочери Светланы, а у них уже был трёхлетний сынок, Сева, эмигрировала в Израиль. Ещё на третьем курсе института они приняли такое решение. Уже тогда они сблизились с участниками Хельсинской группы. Стали посещать их тайные собрания. Где-то, в чьей-то квартире нелегально, по вечерам собиралась группа молодых людей, слушали радио «Свобода», читали запрещённую «самиздатовскую» литературу и изучали иврит, историю еврейского народа, иудаизм. Втихую отмечали еврейские праздники, пели еврейские песни. Почему они выбрали Израиль, а не, скажем, Америку, не знаю. Но у них такая возможность была. Ведь мать Светланы была еврейкой. Руководитель их кружка и, одновременно, преподаватель иврита был связан с Хельсинской группой. После  окончания института они подали заявление на выезд из страны, но, как и следовало ожидать, им отказали. Последовали проблемы с трудоустройством. Асхату всё же удалось устроиться на работу в качестве инженера-электрика на небольшом заводике «Моссельмаш», где им предоставили комнату в семейном общежитии. Светлана же не смогла  устроиться по своей специальности и всё своё время отдавала диссидентской работе, за что тоже получала какие-то небольшие деньги. Но тут подоспела «перестройка», и к концу 1989 года они, наконец, получили разрешение на выезд. Только тогда, когда им  потребовалось согласие родителей на  выезд, Иван и Рина узнали об их планах.

Вскоре в Израиль уехала и сестра Рины, Лея, а следом и её братья Лёва и Миша, но в Америку. К тому времени ушли из жизни родители Рины, и они остались одни в большом доме по улице Хмельницкого. Иногда их навещала Наташа с  мужем Виктором и дочкой Ниной, которой шёл уже пятый год.

Рине исполнилось 50 лет. Отмечать её юбилей собрались  их немногочисленные друзья, в том числе и мы с женой. А по окончании застолья Наташа сообщила родителям, что они получили вызов от Светланы и тоже собираются  уезжать в Израиль. Эта новость была, как взрыв бомбы. Придя в себя, Рина еле слышно, сдавленным голосом спросила:

--А как же мы?

--Поедете с нами.  В том письме Светлана прислала вызов и вам.

Наташа протянула Рине несколько листов плотной бумаги с красными сургучными печатями. Рина растерянно рассматривала их, а гости с удивлением и интересом наблюдали, как отреагирует на столь неожиданное предложение  Иван.  Рина взглянула на Ивана,  - Ну, что, Ваня, поедем?

--Пусть едут, - взвился Иван. -  Обойдёмся и без них. Никуда я не поеду! В Израиль! Что я там не видел? Я здесь прожил всю жизнь, здесь и умру.

На этом всё и закончилось. Разошлись гости, а Иван и Рина, расстроенные, остались. Им предстояло всё это как-то переварить, свыкнуться.

Я не знаю, Алекс,  легко ли ты пришёл к решению о репатриации. Очевидно, для этого должна быть веская причина. И у каждой семьи она может быть разной. Но молодым такое решение приходит значительно проще. Они мобильны, они уверены в себе, не так привязаны к тому месту и к той жизни, которой жили до этого. В нашем же возрасте, когда почти вся жизнь прошла в определённых, привычных для нас условиях, решиться на это, ой, как нелегко. Трудно далось такое решение и Ивану с Риной.  Первое время Иван  и слышать не хотел ни о каком переезде. Он продолжал работать на шахте. Его заработок и ещё подработка Рины на дому, а ведь она была отменной портнихой, и заказов у неё было достаточно, позволяли им жить безбедно, да ещё помогать на первых порах детям, меняя гривны на доллары и высылая их в Израиль. Но оторванность от детей, и особенно от внуков, постепенно сказывалась на их настроении.  Рина часто по вечерам, вынимала из шкатулки фотографии детей и внуков, присланные из Израиля, разглядывала их, и лицо её становилось грустным, а иногда на глазах появлялись и слёзы. Но ни разу, даже намёком,  она не сказала мужу, как она  страдает от разлуки со своими кровинками.  А Иван видел, всё это, видел, как тоскует Рина по детям. Его сердце разрывалось между  привязанностью к старой, привычной для него жизни и жалостью к Рине, которая так переживает разлуку с детьми и внуками, которых к тому времени стало вдвое больше. А ещё его страшила своей неизвестностью жизнь в чужой для него стране. Кем он там будет? Здесь он глава семьи, добытчик, кормилец. А там? Не зная ни языка, ни обычаев, понимая всю не востребованность его профессии в Израиле, он страшился превратиться в иждивенца, обузу, а вместе с тем и потерять свой статус, как главы семьи. Но видеть, как изводится, как тоскует Рина по детям, он тоже больше не мог. И, в конце концов,  он всё же сдался. Долгие обсуждения, переписка и телефонные разговоры с детьми, советы отъезжающих и остающихся, всё это растянулось на целых два года.  И, наконец, они продали свой дом и уехали в Израиль. Поселились в том же мошаве, в котором жила семья Наташи.  Денег, вырученных за дом в Днепропетровске, на покупку нормальной квартиры не хватило, и они купили половину гевисного домика, где вторую половину занимала пара пенсионеров – репатриантов из Белоруссии. Вскоре они нашли работу. Рина устроилась в пошивочную мастерскую в Баркане, промзоне Ариэля, а Иван там же – грузчиком на винодельческом заводе. Мошав, как и Баркан, находился за «зелёной чертой», поэтому на работу им приходилось ездить на микроавтобусе - «развозке» с пуленепробиваемыми стёклами по дорогам, находящимся на арабских территориях. И хотя эти дороги охранялись израильскими солдатами, опасность нападения арабских террористов оставалась. Бывали случаи, когда  их микроавтобус арабы из придорожных деревень  забрасывали камнями. Изучать новый язык им пришлось на практике, а не на курсах по изучению иврита, так как чуть ли ни с первых дней им пришлось зарабатывать на жизнь, Ведь они ещё не достигли пенсионного возраста, принятого в Израиле, а значит, не могли получать пособие по старости. Поэтому на первых порах были и различные казусы в их жизни, особенно на работе, в основном из-за незнания языка и особенностей израильской жизни.  Рине, как всегда, особенно трудно давался язык. И хотя она при поступлении на работу  кое-какие слова на иврите уже знала, а сама работа не требовала от неё хорошего знания иврита, тем более, что руководила цехом репатриантка из России и могла всё объяснить Рине на русском языке, но иногда всё же  возникали различные, часто комичные, ситуации при общении с иврито-говорящими работниками. Однажды, в первые дни, когда она только приступила к работе, в их цех зашёл хозяин мастерской. Увидев новую работницу, он обратился к ней с вопросом: «как тебя зовут?» (ма щмех).  И Рина ответила универсальным словом,  которое  она уже знала: «беседер» (всё в порядке). Хозяин усмехнулся и пошёл дальше. Возвращаясь, он снова обратился к Рине: «Од паам, тагиди, эйх корим лах? » ( Ещё раз скажи мне, как тебя зовут?). Но и на этот раз ответ  был всё тот же: «беседер, беседер!». Были и другие ситуации. Более серьёзный  случай произошёл  с Иваном, в результате которого  его чуть не уволили с завода. Основной его обязанностью  было: таскать ящики с бутылками с вином  и загружать ими машины, а также разгружать машины, когда привозили тару. Но однажды, проходя мимо баков с вином, из которых после необходимой выдержки им наполнялись бутылки, он открыл крышку и заглянул в бак. Это увидел представитель раввината на заводе, который следил за соблюдением кошерности при изготовлении вина. Он тут же распорядился вылить всё вино из этого бака, так как оно уже, по его представлению, перестало быть кошерным. Ведь на него взглянул гой. И тогда Иван чуть не лишился работы. Но как-то всё обошлось. Трудной для Ивана была эта работа, тем более, если учесть его возраст. Большая физическая нагрузка на позвоночник, и в результате – увольнение по состоянию здоровья. Сейчас они уже не работают, получают своё пенсионерское пособие, нянчат внуков и потихоньку стареют. Иван перенёс операцию на позвоночнике, и сейчас ходит, опираясь на палку. У Рины повышен сахар в крови, и она вынуждена пользоваться инсулином. Но когда я  их навещаю, то  не перестаю удивляться и вместе с тем завидовать, как им удалось сохранить прежнюю свежесть чувств  друг к другу.

Семён замолчал. Закончил свой долгий рассказ о судьбе целой, несколько необычной, но интересной семьи. Я с большим вниманием слушал его. Мне нравилась манера его повествования, отступления, где он сравнивал жизнь человеческую с путешествием по незнакомой тропинке или процессом творчества художника, а взаимоотношения в семье с тем, что происходит у птиц. Но меня не покидало ощущение недосказанности, незавершённости рассказа. И я спросил:

--А как сложилась жизнь  у детей Ивана?

--У детей? Ну, можно сказать, нормально. Светлана работает в фармацевтической фирме «Тэва» ведущим экономистом, хорошо зарабатывает. Асхат занимается проектированием беспилотных летательных аппаратов. Я, правда, не знаю, как называется его фирма. У них сейчас уже трое детей и собственный дом в Нетании. Помогли Ивану с Риной приобрести нормальную квартиру в Ариэле. На первом этаже, с земельным участком. Так что Иван сейчас занимается садоводством. Снимает урожай различных фруктов, начиная с персиков, абрикос и кончая вишней и малиной. А потом развозит их внукам.

--А как Наташа? Они так и продолжают жить в своём мошаве?

--Наташа? Нет. Тут совсем другая история. Ты помнишь, я говорил, что она вышла замуж за грека. Звали его Виктор. Он был высококвалифицированным сварщиком. Ещё там, в Днепропетровске у них родилась дочка Ниночка. Сварщики в Израиле очень дефицитная специальность. Им хорошо платят. Он хорошо зарабатывал, и они стали собирать деньги на приобретение  собственной квартиры. Но что-то не по душе было Виктору здесь, в Израиле. Он стал раздражительным. Начались ссоры с Наташей. И даже, особенно, когда выпивал как следует, мог и побить её.  Ему не нравились соседи по мошаву, да и многое другое. И вообще, он не принял эту страну, как свою. И через три года после их переезда в Израиль, он, не предупредив Наташу, покинул  Израиль и уехал  в свою деревню под Днепропетровск, где жила его мать, забрав с собой все накопленные деньги. Для Украины это была огромная сумма. Говорят, что в Днепропетровске он купил хороший дом, женился заново, и возвращаться в Израиль не собирается, хотя  израильское гражданство у него осталось. Ну, а Наташа?.. Наташа пошла по стопам матери. Ещё до отъезда Виктора она поступила на курсы модельеров-дизайнеров. Окончив их, открыла где-то в Тель-Авиве свою мастерскую модной одежды, которая пользуется довольно большим успехом. После развода с Виктором, вышла замуж за  еврея из Эфиопии. Два года назад  родила сына Яэля,  негритёнка, смуглого и кучерявого. Купила где-то под Тель-Авивом квартиру. Часто вместе с мужем Моше и с детьми навещает родителей. А у «ярого националиста» Ивана теперь самая, какая только может быть, интернациональная семья, где смешалась кровь сразу нескольких национальностей, начиная с еврейской, русской, татарской, греческой и, кончая  эфиопской. Кстати, Ивану очень нравится этот кучерявый и смышлёный внук. Когда Наташа приезжает к ним в гости, Иван любит играть с ним и пытается научить его разговаривать на русском языке.

Семён замолчал, посмотрел на меня, улыбнулся:

--Ну как тебе эта история?

--Да, очень интересно.  И судьба Ивана и Рины, и твои сравнения  жизни людей с различными явлениями природы. И, знаешь, мне и самому иногда приходят на ум такие сравнения. Мне часто приходилось встречаться с различными людьми, узнавать, как складывалась их жизнь, тем более, что такой интерес у меня присутствует с молодых лет. И чем больше я знакомлюсь с такими историями, тем более отчётливо  проступает картина того, как выглядит жизнь людей в этом мире.  Мне представляется, что жизнь отдельного человека это маленькая лодочка в бурном потоке мировых катаклизмов. События, происходящие в мире, определяют интенсивность этого потока, его турбулентность, направление его волн. И в этом бурном потоке маленькая лодочка отдельной личности, которой пытается управлять, человек, сидящий в ней. Он стремится причалить к определённому месту на берегу жизни, борется с несущими его волнами, но не каждому удаётся справиться с ними. Кто-то причалит к нужному берегу, кого-то унесёт поток совсем в другое место, а кто-то сгинет в пучине волн.    И многое зависит от того, кто управляет лодкой. От его характера, упорства, умения, сообразительности. А вот  кто управляет самим потоком, его интенсивностью, непредсказуемостью? Ведь должна быть какая-то сила, которая управляет и общими процессами, происходящими на Земле.

--Так что? Ты полагаешь, что миром управляет Бог? Ты веришь в Бога? И всё, что происходит на Земле, задумано и осуществляется по Его воле?

--Ты знаешь, я бы поверил в это, если бы не та масса тьмы, зла и ненависти, которая  год от года всё больше скапливается и нависает над миром. А ведь тот, для кого этот мир является  детищем, не может желать ему зла. Не может! Так же, как любая мать не может желать зла своему ребёнку.  Не может тот, кто вершит всем, что происходит в этом мире, и кого мы называем «Боже всемогущий и милосердный», допустить в мир столько ненависти и зла. Иначе у него другое название: Дьявол.

--А может быть, идёт борьба между Богом и Дьяволом. И пока побеждает Дьявол. И возможно, когда-то ситуация  изменится, и Бог победит Дьявола, и в мире наступит спокойствие и благоденствие.

--Не знаю. Всё может быть. Но пока этого не видно. И вряд ли при нашей с тобой жизни мы сможем  увидеть это…

Мы помолчали. Стало тихо так, что отчётливо слышалось тиканье часов на стене кухни. Окно, выходящее на проезжую часть улицы,  потемнело. Там, за окном, нависало свинцом отяжелевшее небо.  И вдруг по стеклу забарабанили крупные капли дождя. Ярко осветив комнату, сверкнула молния, и следом загрохотал гром. И как всегда здесь в Израиле  сразу разразился ливень. Нависшие  грозовые тучи освобождались от тяжёлого бремени. Шумные потоки воды низвергались с небес, превратив соседнюю улицу в бурную реку. Мы молча наблюдали за тем, что происходит снаружи, и тогда я спросил:

--Семён, вот ты в начале нашей беседы сказал, что носил эту историю в себе как что-то прекрасное и, в то же время, как   боль. Почему? Почему «прекрасное» и вдруг вместе с тем «боль»? Как это совместить?

--А ты не понял?

--Не совсем. Я ведь могу разве что догадываться, но и только.

Семён опустил глаза, горько усмехнулся, а потом сдавленным голосом, как через силу, сказал:

--Так я её и сейчас люблю.

--Кого, Рину?

--Ну а кого же ещё?   Я  всю свою жизнь любил её. И было время, когда мне казалось, что и она тоже любила меня. Я вспоминаю наши встречи в укромном, облюбованном нами месте у реки, где на охраняемой тремя развесистыми клёнами крохотной полянке, вдали от города, под торопливое бормотание реки, шёпот листьев на клёнах и щебетанье птиц, мы после купания обнимались, целовались. Я ласкал её, знал все  затаённые уголки её нежного тела, все пятнышки на её лице, груди и руках. Я целовал розовый шрам на её животе, оставшийся после   удаления аппендикса. Я страстно хотел её, и даже был близок к этому, но каждый раз сдерживал себя, боялся переступить последний рубеж, оберегал её, хотя  и чувствовал, что и  она уже была готова к этому и даже ждала. И каждый раз рассудок побеждал мои чувства и желания.  Ведь мы были ещё совсем молодыми. Ещё нужно было окончить  школу, хоть немного стать на ноги.  Слишком осмотрительным, не по возрасту, был я в те годы. А впереди были последние месяцы учёбы в школе и  выпускной вечер…

Семён замолчал. Подперев голову рукой и устремив вниз взгляд, задумался. А потом, вздохнув и подняв глаза, уже более спокойным голосом продолжил:

--Сразу по окончании школы Рина поступила на курсы кройки и шитья, а я уехал в Киев поступать в институт. После первого курса наши встречи продолжались, а после второго… она уже была с Иваном.  И я всё время думаю, что не сдержись я в то время перешагнуть через ту вожделенную и, как мне тогда казалось, запретную черту, то, может быть, моя жизнь сложилась совсем   по-другому. Может быть, и не случилась бы её встреча с Иваном. И не носил бы я эту вечную муку в своём сердце. Вот поэтому я и сказал: воспоминания о прекрасном и боль от его утраты.

Семён взял бутылочку из-под коньяка, посмотрел её на свет. Там оставалось только на донышке. Тогда он достал из шкафчика ещё одну такую же, откупорил, налил себе полную стопку, спросил у меня: - «Будешь?»  Я отказался. И он опрокинул её в один глоток.

--Вот так получилось в моей жизни.

Мы помолчали, а потом я всё же спросил:

--Ну а ты? Как ты перенёс всё это? Ты женился потом? Как у тебя сложилась жизнь?

--Ну а что тут поделаешь. Перенёс, не перенёс? Не знаю… После окончания института я получил направление на работу в Днепропетровск. Жил в доме у мамы, что рядом с домом Серебрянских. Один раз зашёл к ним в гости, но долго не пробыл. Не мог  вынести. Видеть Рину, знать всю её, вплоть до крохотного   пятнышка на груди, и понимать, что это теперь видит, гладит и целует кто-то другой.  А особенно чувствовать её  виноватый взгляд… Это было выше моих сил…   А через год я женился на Жене. Так звали мою жену. Женился, надеясь забыть всё и хоть как-то наладить свою жизнь.  А жизнь шла своим чередом. Детей у нас не было. В ком была причина: во мне или в ней, мы не знали, а я даже не пытался выяснить это.  Жили мы сначала, в общем-то, нормально. Стали общаться с Иваном и Риной.   Женитьба позволила мне хоть иногда видеться с Риной. Но видеть её в обществе других людей – это одно. А мне хотелось видеть её одну и хотя бы мысленно общаться с ней один на один. И тогда я стал  выходить во двор и ждать. Я ждал того момента когда, может быть, она выйдет во двор развешивать белье или ещё по каким-то надобностям, и я смогу увидеть её в домашнем халатике, который при движении иногда распахивался, и обнажались те  части тела её, которые когда-то я ласкал и целовал. Я мог часами ждать этого момента. Но всё это, конечно, не укрылось от глаз моей жены. Были упрёки, сцены ревности, скандалы. Мы даже реже стали встречаться семьями.  Но я ничего не мог с собой поделать.  Я продолжал любить Рину. Мне надо было хотя бы  просто её видеть. Наша семейная жизнь, искусственно скроенная и не прочно и наспех сшитая, стала расходиться по швам.

Умерла мама, а вскоре после её похорон уехали в Израиль и Рина с Иваном. И остались в доме два человека, едва переносившие друг друга.  Но долго так продолжаться, конечно, не могло. Оставив жене свой дом и всё, что в нём было, я уехал, и как ты понимаешь, куда?  В Израиль.

Дождь, быстро и неожиданно начавшись, так же неожиданно и прекратился. В комнате посветлело, а Семён, уже не спрашивая меня, налил в наши рюмки понемногу коньяка.

--А как давно это произошло?

--Да уже больше семи семь лет назад. Здесь у меня никого из близких или знакомых, кроме Ивана с Риной, не было. Мне удалось с ними связаться, и они меня встретили. Их в аэропорт привезла на машине Светлана. Но ехал я не к ним, а по программе «Нижняя Галилея» в караванный городок в центре абсорбции около Афулы.  Они отвезли меня к месту моего нового обитания, а потом, после небольшого возлияния, уехали. Меня поселили в одном из караванов. Ну, а потом в моей жизни много чего было. Но это, я думаю, уже не интересно.

--Ну а с кем ты сейчас живёшь? Судя по вещам и обстановке, здесь ещё живёт женщина. Это твоя новая жена?

--Нет, Алекс, это женщина, у которой я сейчас живу.

--Ты у неё снимаешь комнату?

--Нет.  Не снимаю. Я с ней живу. А тебя, наверно,  интересует, кто она, и как мы с ней встретились?

--Да уж, давай, доводи дело до конца.

--Ну, хорошо. Жила она в том же караване, куда поселили меня, но в другой его половине. С мужем и дочерью. Звали её Галей, а мужа – Артуром. Они приехали в Израиль из Новосибирска. Тоже совсем недавно. Оба программисты. Мы вместе ходили в ульпан осваивать иврит. Часто собирались  в ближайшем лесочке. К нам присоединились еще две такие же семьи из караванного городка. Готовили шашлыки, пели бардовские песни. Артур был большим любителем и знатоком бардовской песни. Знал много песен. Да и я любил их ещё со времени учёбы в институте и даже мог аккомпанировать на гитаре. Я очень подружился с этой парой. Но прошло время,  обитатели караванного городка находили работу, кто-то снимал, а кто-то покупал квартиру в других местах. Разъезжались. Уехали и они. А я, кому я был нужен со своим дипломом инженера по горному оборудованию, продолжал жить в своём караване. Начал подрабатывать. Подметал улицы в Афуле, ухаживал за стариками, и как-то жил. Даже стал собирать деньги на машину. Иногда ездил к Ивану с Риной. Но однажды ко мне пришёл с предложением Георгий. Все его называли просто Жора.  Он тоже ещё жил в караване. Он сказал, что его земляк в Тель-Авиве открывает нечто вроде Дома Быта, где будут изготавливать мебель, ремонтировать обувь, квартиры, оказывать помощь в сантехнике на дому у клиентов и тому подобное. Он уже снял помещение, нашёл тех, кто будет там работать. Но ему нужны серьёзные и надёжные помощники по управлению. При этом помещении есть жилая комната с кухней и со всеми удобствами для тех, кто будет непосредственно управлять производством. И предложил мне поехать с ним. В общем, я согласился. Так я оказался в Тель-Авиве. Но не прошло и года, как наш работодатель разорился,  а мы с Жорой лишились не только работы, но и жилья. Больше года я бомжевал,  сначала вместе с Жорой, а потом и сам. Жил то в каком-нибудь подвале, то в заброшенном аварийном доме. Обтрепался. Перебивался случайными заработками и уже не видел для себя никаких перспектив. Была мысль обратиться к Ивану с Риной или к их дочерям, но я её тут же отверг. Не мог я в таком жалком виде предстать перед Риной. Но однажды возле супермаркета, где я сдавал пустые бутылки, встретил Галю. Неожиданной и странной была эта встреча. Не обратив даже внимание на мой обтрёпанный вид, она бросилась ко мне.

--Как хорошо, Семён, что я тебя встретила. – Голос её дрожал, и в её взгляде была какая-то потерянность.

--Семён, у меня большое горе. – Она прикрыла лицо руками, и я понял, что она еле сдерживается, чтобы не расплакаться. -  Умер Артур.

--Как умер? Что ты такое говоришь?

--Вот так, умер! Нет его больше.- Она всхлипнула и опять приложила руку к губам. - Я сейчас из больницы. Мне выдали свидетельство о смерти. А завтра будут  похороны. Завтра привезут тело на наше кладбище.

И только теперь я увидел, как осунулось лицо Гали. Из её покрасневших глаз текли слёзы.  Ранее такая улыбчивая, она не походила на себя и как будто постарела на много лет.

--Ну, объясни, как это случилось.

--Семён,  не  сейчас, я боюсь идти одна домой. В пустой дом. Лёлька сейчас гостит у моей сестры в Новосибирске, а я совсем одна. Я дала ей телеграмму, но успеет ли она к похоронам? Вряд ли. А я совсем одна. Мы только недавно купили квартиру, и я пока никого  там не знаю. Побудь этот день со мной. Пожалуйста!  И завтра на похоронах. Ты сможешь?

--Конечно, могу.

Мы пошли к стоянке, где была припаркована Галина машина. Она села за руль, и так я оказался в этом городе и в этой квартире. Галя на скорую руку что-то приготовила на стол. Мы выпили по стопке водки за упокой души Артура, и после этого она рассказала, как сложилась их жизнь после отъезда из центра абсорбции. Во время  рассказа она то всхлипывала, то вдруг замолкала, постоянно утирая свои влажные от набегающих слёз глаза.

Ещё до отъезда из караванного городка они  нашли работу. Артур был классным специалистом, и после собеседования его сразу приняли в фирму хайтека в Герцлии с довольно приличным окладом и даже выдали лизинговую машину. Через месяц приняли и её. Всё, казалось бы, складывалось хорошо. Они даже взяли ссуду и купили для начала вот эту квартиру, надеясь в дальнейшем, продав её, купить более новую и поближе к месту работы. Но года через полтора за ужином Артур закашлялся, и у него из горла пошла кровь. Он давно кашлял, но считал, что это результат бронхита, которым он переболел в юности, и не обращался к врачам. Обследование показало, что у него рак лёгких, причем, в запущенной стадии. Потом были операции, лечения, но ничего не помогло.

--А вчера ночью я сидела у операционной, когда вышел врач и сказал, что спасти его не удалось.

Лицо её вдруг сморщилось, скривились губы, глаза наполнились слезами. Я растерялся, не зная, что предпринять, чтобы успокоить её. Но она сама справилась, вытерла салфеткой глаза, а потом  уже более спокойно спросила:

--Ну, а как твои дела, Семён?

Что я мог ей рассказать о своих делах? Сказал вкратце, что не могу найти постоянную работу, что перебиваюсь случайными заработками, так как нет у меня никакой нужной здесь специальности. Она задумалась, а затем спросила:

--Скажи, Семён, а ты не будешь возражать, если я поговорю о тебе с нашим начальством? Может они смогут предложить тебе что-нибудь.

Я согласился. Она снова задумалась, а потом, глядя мне в глаза, спросила:

--А где ты живёшь? Небось, бомжуешь? Ведь при твоих заработках ты вряд ли в состоянии снять жильё, тем более в Тель-Авиве.

Что мог я ответить на этот вопрос? Я пожал плечами.

--Всякое бывает.

--Тогда слушай. Временно, пока не устроишься на постоянную работу, будешь жить у меня. Спать будешь в салоне на диване. Можно было бы и в Лёлькиной комнате, пока она не приедет. Но, я думаю, не стоит.

Вот так я и остался у неё. Назавтра мы хоронили Артура. А через несколько дней она договорилась с руководством охранной фирмы, которая обслуживала их контору, чтобы меня приняли на работу охранником. Сначала я прошёл курс обучения  охранному делу, а потом стал работать охранником в той же фирме, в которой работала Галя. На работу, когда я дежурил с утра, мы ездим вместе на её машине. За жильё, которое она мне предоставила, несмотря на её возражения, я стал платить из своей зарплаты. А потом и столоваться мы стали вместе. Её дочь Лёля, окончив школу, пошла в армию. На втором году службы она записалась на курсы гиюра. Ведь Галя не была еврейкой. Вот там, на этих курсах она познакомилась с парнем, репатриантом из Грузии. После армии они поженились  и стали жить с его родителями, у которых был большой дом. А я перебрался в комнату Лёли. Но когда  в доме один на один, остаются женщина и мужчина, причём  симпатизирующие друг другу, то, ты сам понимаешь…

Мы вместе с Галей бывали у Ивана и Рины, а они навещали нас. И каждый раз, когда  я встречался с Риной, несмотря на то количество лет, которое прошло, несмотря на то, что  она и постарела, и подурнела, мне она видится всё той же, какой она была во время наших встреч там, на берегу реки.  Ничего, более прекрасного у меня в жизни не было. И я не знаю, как бы я поступил, если бы Рина оказалась одна и  позвала бы меня. И это, несмотря на то, что Галя на 14 лет моложе Рины, и мне с ней хорошо.  Нет, я не желаю этого, и пусть они ещё много лет будут вместе. Но всё равно я и сейчас не знаю, какое я бы принял решение, если бы такое произошло.