В той стране

(Из рассказа моего соседа по дому)

 

С Вениамином я познакомился, когда они с женой  поселилась в нашем доме, в квартире на третьем этаже. Мы были почти ровесники, и у нас было много общего в оценке того, что происходит в мире. Кроме того основной отрезок жизни его прошёл примерно в тех же краях, в которых прошла и моя жизнь. И это тоже имело значение в формировании схожести наших взглядов. Мы очень скоро подружились. Я часто бывал у них  в гостях. Познакомился и с его женой, Катей. Рядом с высоким,  костистым, с суровым выражением лица, Вениамином, она казалась полной его противоположностью. Невысокого роста, с не по возрасту гладким, без каких-либо признаков морщин, миловидным лицом, и только седина в волосах говорила о количестве прожитых лет, она всегда с откровенным радушием принимала меня, когда я заходил к ним. И вообще, мне очень нравилась эта приветливая пара, и я с удовольствием, когда это случалось, проводил время в их обществе.

Был день рождения Кати. Ей исполнилось шестьдесят пять лет. Отмечать эту дату пришли дочь с мужем и детьми, которые тоже жили в нашем городе, из Германии приехал сын. Были приглашены и немногочисленные, самые близкие их друзья. Катя выглядела молодой и счастливой. Были тосты, вино, цветы и подарки. Вечер прошёл очень весело, тепло. Но когда разошлись гости, а Катя, сославшись на усталость, ушла в спальню, в салоне остались мы вдвоём с Вениамином. Я хотел тоже пойти к себе, но Вениамин предложил:

--Давай, Михаил, выпьем ещё по рюмочке за здоровье моей жены, и, если ты не против, поговорим  «за жизнь».

Я был «не против». Больше того, это было то, что меня интересовало давно, но не было подходящего случая озвучить это моё желание. И я  об этом сказал Вениамину.

--Да? Ну, если так, то сегодня я готов удовлетворить твой интерес. Но только  начну я издалека.

--Хорошо. Я весь внимание.

Мы выпили, Вениамин откинулся на спинку стула, задумался, а затем, устремив свой взгляд куда-то в пространство, начал:

 

--Пришло письмо из Рима от двоюродной сестры Фани, моей самой близкой родственницы. Из Рима!?  Почему из Рима? Ведь совсем недавно, месяца три назад,  я разговаривал с ней по телефону. И тогда она ничего не говорила, что  собирается покинуть свой Витебск. Именно, «покинуть». Это я понял сразу, ещё не вскрывая конверта. Был 1980 год, и ни о какой экскурсионной поездке в капиталистическую страну у наших граждан не могло быть и речи. Значит, она уехала совсем.  Эмигрировала. Я повертел конверт, ещё раз посмотрел на обратный адрес. Да, из Рима. Вскрыв конверт, я обнаружил короткое письмо, скорей, записку.

«Дорогие, Вена и Катя. Пишу вам из Рима, где мы ожидаем разрешения на въезд  в США. Больше жить в той стране, где мы родились, стало невозможным. Вы ведь знаете отношение к евреям в Белоруссии. Я больше не хочу чувствовать себя человеком второго сорта, человеком изгоем, и постоянно подвергаться унижениям и оскорблениям. Больно было оставлять свой дом,  близких мне людей, друзей, но другого выхода у нас не было. Борю уговаривать не пришлось. Он давно уже видел именно такой выход. А для детей, это дополнительное занимательное путешествие. Надеюсь, что наша разлука не будет вечной, и мы ещё встретимся, но уже в другой стране и, возможно, с другим настроением и   мироощущением.  Целую. Желаю удачи вам и нам. Ваша Фаня».

Письмо из-за границы. Иностранная марка на конверте. Я никогда раньше не получал писем из-за границы. Никого у меня там не было. А теперь там Фаня. Эмигрантка! Сбежала, бросив всё, что у неё здесь было. Такое возможно, если жить становится невмоготу. Во время своих частых и длительных командировок в  минский НИИ я познакомился  со многими из его работников. Некоторые из них были одной со мной национальности. И именно от них я  узнавал, как «решается» национальный вопрос в Белоруссии. Я сочувствовал им, но не думал, что это настолько серьёзно и настолько угнетающе. И поэтому  никогда не предполагал, что придёт время, когда и я покину ту страну, в которой родился, где прошло моё детство, юность, где я познал и радость успехов, и первую любовь, и верную мужскую дружбу. Я привык к ней, к этой огромной стране. Мне нравились её просторы, затенённые прохладные леса, в которых я любил собирать грибы и ягоды, её мягкие поляны с густой и ласковой травой. Любил её широкие неторопливые реки, на берегах которых  легко и свободно думается  под  лёгким журчанием текущей воды, потрескиванием импровизированного костра, звуки гитары и задушевных бардовских песен в кругу друзей. А ещё я любил русскую литературу, театры, фильмы, в которых рассказывается о проблемах и переживаниях  обычных людей, а не надуманных супергероев. Моя профессиональная и личная судьба сложилась достаточно благополучно, а проблемы самой страны, такие, как нехватка продуктов питания и предметов первой необходимости, мне удавалось как-то преодолевать. Чаще всего за счёт командировок. А такие понятия, как демократия, свобода слова, права человека, когда всё внимание и время отдавалось семье и интересной работе, скользили где-то на периферии моего сознания, дремали и не оказывали серьёзного влияния на общее самоощущение. И даже такое явление, как антисемитизм, мало коснулось меня. Может быть, причиной тому была моя внешность и то место, где я жил. А жили мы в Иркутске, городе, далёком от центра страны, куда меньше проникали всякие политические веяния и такие явления, как ксенофобия. В общем, я был доволен судьбой, и мысль о том, что в моей жизни нужно что-то коренным образом менять, не приходила  в голову. И решение Фани удивило,  даже огорчило меня, но  не обеспокоило, не заставило задуматься.

Прошло ещё несколько лет, подрастали дети. Дочь уже училась в  медицинском институте. На четвёртом курсе она вышла замуж за студента того же института.  Оканчивал школу и сын.

Прожив  почти всю  свою трудовую жизнь в городе, отдалённом от центральных районов, я, вдруг, оказался в одном из западных городов нашей «необъятной» страны, в городе, в котором когда-то  учился в школе, а затем, и в институте. Человека всегда тянет в те места, где прошли его детские и молодые годы. Мой возраст приближался к пенсионному,  и, когда подвернулся вариант обмена квартиры на город, в котором прошла моя молодость, я не очень долго раздумывал. Более того, к такому решению нас подтолкнуло ещё то, что моя дочь и зять, окончившие институт,  тоже были направлены на работу в соседний городок. Итак, затаённая мечта, постоянно хранившаяся где-то глубоко в тайниках моей души, вернуться в родные края, осуществилась. Мы с Катей довольно быстро нашли работу.  А тут ещё подоспела «перестройка», а за ней и распад империи под названием Советский Союз, и  скрываемое недовольство прежней системой, которое накопилось у большинства  советских людей, вдруг выплеснулось наружу. Народ получил свободу. И то, что запрещалось раньше, стало, наконец, возможным и законным. Люди теперь могли открыто обсуждать  то, о чём в прежние времена можно было говорить только на кухнях и шёпотом. Стало интересно читать газеты, слушать радио, смотреть телевизор. Мы радовались свободе и надеялись на лучшее будущее. Но вместе с тем  всё отчётливей стали звучать голоса тёмных сил, подспудно вызревавших в отравленных завистью закоулках нашего общества и не находивших должного отпора со стороны властей. Воспользовавшись свободой, они во весь голос заявили о себе. На улицах города всё чаще можно было увидеть стройные колонны молодчиков из фашистской организации «Память» в чёрных кожаных куртках со стрижеными головами, скандирующих лозунги: «Россия для русских»,  «Жидовня, вон из России», «Евреи, убирайтесь в свой Израиль», и дружно по команде своих вожаков выбрасывающих руки вверх в чёрных, обрезанных на концах, перчатках. И не хватало только слов: «Хайль Гитлер». Милиция вяло реагировала на такие сборища, и это вселяло беспокойство и тревогу за тот путь, куда может пойти Россия в ближайшем будущем. Многие еврейские семьи, распродавая за бесценок своё имущество и бросая обжитое за долгие годы  жильё, покидали страну, в которой становилось всё опасней жить.  Этот исход евреев из страны действовал как-то и на меня, но был далек, не совсем понятен и страшноват  и, как мне казалось, временен и напрямую не касался меня. Мы продолжали вести привычную жизнь.  Надеялись, что всё образуется.

Но вот однажды из своего городка посреди рабочей недели   приехала наша дочь Сима. Этот визит был неожиданным, так как обычно они приезжали к нам по выходным и все вместе. Дверь ей открыла моя жена, и я услышал её встревоженный голос.

--Что случилось, Сима?  Почему ты одна?

Я вышел в прихожую. Сима снимала пальто, молча, взглянула на меня, и я увидел, что она чем-то  встревожена. Её глаза были наполнены болью, а лицо было бледным и подурневшим, и на вопрос Кати она не ответила. Мы, молча,  прошли на кухню. Она подошла к окну, некоторое время смотрела сквозь него, сложив руки на груди. Мы стояли в ожидании. А потом, резко повернувшись к нам, она    выплеснула:

--Всё! Нужно убираться отсюда.

--Куда убираться?

--Куда угодно. Не знаю, куда. В Америку, Израиль. Куда угодно. Но здесь больше жить нельзя. Я больше так не могу! Я боюсь за себя, за дочку.

--Всё! Успокойся! Давай сядем, и ты расскажешь, что у вас приключилось.

Мы сели, Катя включила чайник, поставила на стол баночку растворимого кофе и молочник. Я смотрел на Симу. Красивая у меня дочь. Особенно, в гневе. Её изящные кисти рук с длинными пальцами, схваченные в замок, лежали на столе. Тёмные, слегка волнистые волосы растрепались и придавали ей дополнительную прелесть. А в карих глазах  горел злой огонь. Я видел, что её переполняют яростные слова, но она их сдерживала. И молчала.

--Так всё же, что произошло? Рассказывай!

Она глубоко вздохнула, взяла в руки ещё пустую чашку, как бы успокаивая себя, обхватила её пальцами, посмотрела на нас, не решаясь начать, и вдруг заплакала. Горько заплакала, обхватив лицо руками. Слёзы просачивались сквозь пальцы и капали на стол. Катя с испуганным лицом бросилась к ней, обняла её за шею, гладила  волосы, приговаривая:

--Ну, успокойся, успокойся. Расскажи, что у вас случилось? С кем? С Верой, с Мишей?

--Да нет. – Наконец, она затихла. Ещё всхлипывая, она вытирала лицо платочком. - С Верой всё в порядке. Пока в порядке.  И не в этом  дело.

Мы ждали.  Прошло какое-то время, прежде чем она смогла говорить.  Затруднённое дыхание мешало, то и дело, прерывая её рассказ.

--Дней десять тому назад в соседнем доме произошло убийство. Убит был человек,  которого мы знали. Звали его Илья Евсеевич. С его женой, Ниной, я работала в одной поликлинике. Вся его семья месяц назад уехала в Израиль. А он остался, чтобы завершить продажу своей кооперативной квартиры. Когда сделка была завершена, он купил билет на самолёт  и должен был присоединиться к ним. А за день до отлёта его убили и ограбили, забрали все деньги, которые он получил от продажи квартиры.

Она снова промокнула свои мокрые глаза, тяжело вздохнула, и уже более спокойно продолжила.

--Невольной «соучастницей» этого убийства была девочка лет семи из соседней квартиры. От неё милиция и узнала, как всё  произошло. Эта девочка играла во дворе, когда к ней подошли двое мужчин с букетом цветов. Они спросили, знает ли она дядю Илью. Она  сказала, что знает: - «Это наш сосед». И тогда они попросили её помочь им.

--Мы знаем, что он скоро уезжает, и хотим сделать ему сюрприз. Вот подарок от его друзей и цветы. Ты передашь их ему?

--А что ему сказать?

--Ничего. Там внутри есть записка.

Она согласилась, взяла коробку с «подарком» и цветы и пошла в дом. Когда она позвонила в дверь к соседу и, на его вопрос: - «Кто там?», ответила, что это она, соседская девочка, он открыл дверь. Она стала передавать ему цветы и коробку, и в это время  у двери оказались те двое мужчин. Они втолкнули хозяина в квартиру, и дверь захлопнулась. Девочка испугалась и стала стучать в дверь своей квартиры. Ей открыла мать. Она вбежала и быстро захлопнула дверь. И потом, немного успокоившись, рассказала обо всём, что с ней приключилось.  Мать девочки хотела выглянуть в дверной глазок, но он был предусмотрительно залеплен пластилином. Тогда она позвонила в милицию. Милиция приехала не сразу, а когда появилась, то смогла констатировать только смерть Ильи Евсеевича.

Сима  опустила глаза и стала нервно покусывать свои губы.

--И некому даже подать заявление о розыске бандитов и, хотя бы, сообщить  семье о его гибели. У нас тоже нет ни их телефона, ни адреса.

Мы молчали. Что тут скажешь?

--Да, жуткая  история.  Ну, а причём тут вы?

--А притом! - Она  вскинула  на  меня  свои,  горящие  гневом,  глаза. - Ещё раньше, до их отъезда в Израиль, на их дверь наклеили листок бумаги с угрозами. А сейчас и на нашу!

Она поднялась, вышла в прихожую, где оставила свою сумочку, и принесла вчетверо сложенный листок.

--Вот, посмотри!

Я развернул листок. Там неровными чёрными буквами было написано: «Жиды, убирайтесь в свой Израиль. Иначе будет плохо». А внизу нарисован крест и череп.  Да, это была угроза. Я снова перечитал записку.

--Ну, и какие ж вы «жиды»? Олег вообще чистокровный русский, у тебя наполовину еврейская кровь, а Верочка только на четверть еврейка. Один я в нашей семье стопроцентный еврей. Да и поживиться им у вас нечем. Ведь у вас ведомственная квартира, и продать её вы не сможете.

--Ой, папа, им не важно, сколько у нас процентов еврейской крови. Они антисемиты,  ими движет дремучая ненависть к евреям, а уже потом жажда наживы. И этого им достаточно!  Это даёт им, в их понимании, «моральное» право так действовать. Они «патриоты» России. Они здесь хозяева, а мы… Мы здесь чужие, занимающие их места, объедающие их.

Её глаза  снова стали натекать влагой.

--Ну, ладно, успокойся! Давай обдумаем, что можно сделать в этой ситуации. Попробуем найти выход.

Наше обсуждение длилось довольно долго. В конце концов, мы пришли к решению, что сначала надо попробовать им перебраться  в наш город, найти здесь работу. Здесь всё-таки не так сильно проявляется антисемитизм. Если не удастся с квартирой, то будут жить пока у нас. Сима немного успокоилась. Мы пообедали, и она уехала.

Прошёл месяц. Мы стали жить вместе. Начались поиски работы. И это оказалось непростым делом. В городе, в котором имеется свой медицинский институт, все медицинские учреждения были забиты выпускниками этого ВУЗа. Кроме того, жизнь в стране заметно ухудшалась. Из-за нехватки средств начали закрываться некоторые социальные учреждения, в том числе и больницы. Поэтому наши поиски оказались безрезультатными. Начались сокращения и в институте, в котором работал я. И тут проявилась некоторая закономерность. Среди увольняемых сотрудников чаще всего мелькали еврейские фамилии. До меня пока ещё очередь не дошла, но вероятность моего увольнения становилась всё более реальной. И тогда мы решили, что у нас нет иного выхода, как покинуть этот город и эту страну, где волна антисемитизма снизу стала проникать и в верхушки тех структур, от которых зависело и наше благополучие, и даже наша жизнь…

Этот дом представлял собой  двухэтажное строение, затерявшееся на задворках пятиэтажного жилого массива. Старые, облезлые стены, где из-под облупившейся штукатурки выглядывают грязно-коричневые пятна кирпичной кладки. Небольшой запущенный дворик, огороженный поржавевшей металлической оградкой  со скрипучей калиткой,  по периметру  был засажен чахлым кустарником. И казалось, что  этот дом, и всё, что его окружало, уже давно были заброшены  его хозяевами, настолько всё здесь  пришло в запустение.  И вот именно сюда мы регулярно, три вечера в неделю, стали приходить, чтобы освоить, хотя бы в малой степени, новый для нас язык,  который в дальнейшем заменит нам тот, на котором мы общались всю свою жизнь. Кто жил в этом доме раньше? Что тут было? Не ясно. Может быть, когда-то здесь жили люди, или это было  помещение, в котором собирались набожные евреи, чтобы тайно помолиться своему Богу? Я не знаю. Но слишком неброским и запущенным был этот дом и в слишком незаметном месте находился.  Как и вся еврейская жизнь в этой стране. Но как бы, то, ни было, а сейчас здесь, на втором этаже, куда вела ветхая деревянная лестница,  разместились курсы иврита (ульпан), куда по вечерам приходили евреи, решившие покинуть эту страну и уехать на свою историческую родину. На землю Обетованную.  Обетованную, обещанную им их Богом тысячи лет назад. И, как оказалось, действительно, больше не было другого места на всём земном шаре, где бы их ждали и не унижали, не гнобили, только за то, что в пятой графе их анкеты стоит коротенькое слово «еврей». Оно было, как клеймо. И, как я, наконец, сам осознал, все мы были клеймёными, и рано или поздно, нам давали  это понять и почувствовать. И даже, если в твоих жилах всего лишь капля еврейской крови, клеймо проступает наружу, и никуда тебе от него не деться. Его не смыть, не вытравить, не искупить. Ты навсегда изгой!..

Мы собирались во дворе этого дома и ждали, когда придёт Сёма, уволенный участковый врач, а теперь преподаватель иврита, и откроет большой висячий замок на облезлой двери, закрывающей вход в дом. Сёма уже побывал в Израиле, в какой-то мере освоил иврит, а теперь  передавал его нам.

Второй этаж начинался с узкого тёмного коридора, в который выходили двери четырёх комнат. В одной из них стояли разнокалиберные столы и стулья, а на стене висела доска.  Здесь проходило наше знакомство с ивритом. Напротив, была маленькая комнатка, где сидела старая еврейка, у которой можно было купить пособия или звуковые кассеты по ивриту. Две другие комнаты были постоянно закрыты, а через стеклянные проёмы в дверях можно было увидеть, что когда-то в них затевался ремонт, но не закончился. Там стояли козлы, на засыпанном мусором полу валялись вёдра из-под раствора, мастерки и кисти в засохшей краске.

В помещения первого этажа вели две двери. Одна из них была постоянно на замке. Окна задраены плотной серой тканью, так что нельзя было понять, что там находится. За второй  размещалась так называемая синагога. Сюда вечерами по пятницам приходили верующие евреи, где проводилась предсубботняя молитва. В том городе, в котором прошла основная часть моей жизни, не было синагоги. Там не было и еврейской общины, как таковой. Была православная церковь. Но никто из моего окружения не посещал и её. Мы были далеки от религии.  И вот сейчас  мне было любопытно  узнать, что собой представляют религиозные евреи, в чём состоят их религиозные обряды и что привело их к вере в то, что Бог есть, и всё в мире происходит по Его воле. Тем более, что к этому меня подталкивала жена. И в один из пятничных вечеров я тоже  пришёл в эту синагогу. Моё появление было встречено множеством любопытных глаз людей, сидящих на скамейках в довольно большом помещении, лишённом всякой другой мебели, кроме этих скамеек. В основном это были пожилые или совсем старые люди. И только в переднем углу на небольшом возвышении стояла маленькая подставка в виде тумбочки, а за ней большой семисвечник, выше человеческого роста, в котором вместо свечей были вкручены электрические лампочки. Там же, на возвышении, перед тумбочкой, сидел раввин с седой окладистой бородой, в чёрной широкополой шляпе, в таком же черном длинном, до пола, лапсердаке, из-под которого выглядывала белая рубашка. Его очень худое тело и бледное морщинистое лицо  вступало в резкий контраст с его густой белой бородой, одеждой и шляпой, и казалось, что сняты они с чужого плеча. На моё появление он никак не отреагировал. Он был погружён в чтение книги в чёрном переплёте,  которую  держал в руках. Его губы шевелились, неслышно произнося читаемый текст. Ко мне подошёл мужчина, старше средних лет, тоже в чёрной одежде, с чёрной  с проседью подстриженной бородой и вязаной шапочкой (кипой) на голове. Как я потом узнал, это был габе - староста синагоги. Его глянцевые чёрные глаза смотрели на меня вопрошающе.

--Ты еврей?— спросил он.

--Да,  еврей, – подтвердил я.

--А как тебя зовут?

--Вениамин.

--А имя твоих родителей?

--Отца звали Лев, а маму – Эмма. А зачем Вам это?

--А ты не помнишь, какое имя было записано у твоей мамы в свидетельстве о рождении?- спросил он, не отвечая на мой вопрос.

--Да, я помню. Эта - Рахиль.

--Ты раньше ходил в синагогу?

--Нет. Там, где я жил, не было синагоги. Больше того, я не был знаком ни с одним  религиозным евреем.  Я только помню, когда ещё был ребёнком, как молился мой дедушка. Дома. А из религиозных книг я читал только «Ветхий Завет», да и то не до конца.

--«Ветхий Завет» списан с Торы, священной книги евреев. Но это не совсем Тора. А сейчас ты хочешь приобщиться?

--Да, у меня появился такой интерес.

--А ты знаешь идиш?

…Знаю ли я идиш? Я вспомнил предвоенные годы. Мне тогда было лет восемь. Отец с мамой взяли меня на спектакль в еврейском театре. Да, тогда ещё в городе был еврейский театр. Он размещался в помещении какого-то клуба. Пьеса была о нелёгкой судьбе еврейского портного во время царского режима. Актеры говорили на языке идиш. Я всё понимал и даже запомнил песню, которую напевал портной, работая на своей швейной машинке. Я её помню и сейчас. Правда, не очень уверен, что достаточно правильно воспроизвожу идишские слова. Но, всё-таки:

Отозей нейт э шнейдер, отозей нейт эр нох.

Отозей нейт э шнейдер, отозей нейт эр нох.

Нейт ун нейт, ун нейт, ун нейт эр,

Ун нито кин афн брейт.

Даже помню её мелодию. Дома родители разговаривали со мной на русском языке, чтобы, не дай Бог, у меня не появился еврейский акцент. Но в разговорах между собой, и когда приходили к нам гости, основным языком общения был идиш. Помню  ли я его сейчас? Иногда, когда где-нибудь  слышу еврейскую речь, то многое из того, о чём говорят собеседники, я понимаю. Но сказать, что я знаю идиш?.. И я ответил словом,  которое ещё помнил

-- Абиселе (Немножко).

Габе улыбнулся и сказал: - «Ну, проходи». Он указал мне на свободное место рядом с человеком маленького роста, в потёртом костюме и картузом на голове, который очень напомнил мне кого-то из героев рассказов Шолом Алейхема или  картин Шагала. Тот засветился навстречу мне одновременно и радостной, и какой-то заискивающей улыбкой. Протянул мне свою не совсем опрятную руку.

--Здравствуйте. Меня зовут  Хаим.

--Здравствуйте. А меня зовут Вениамин, – отрекомендовался я, пожимая его руку.

--Вы новенький?

--Да, новенький, - ответил я, садясь на скамейку, и сразу   почувствовал запах давно не мытого тела. Подошёл габе и протянул мне  маленькую книжечку и вязаную кипу.

--Надо надеть.

А потом, обращаясь к моему соседу, сказал:

:--Хаим, покажешь, какую главу мы будем сегодня читать. Там есть и русский перевод.

Я осмотрелся.  Длинная комната, все окна которой были задёрнуты плотными тёмными шторами. Потрескавшиеся стены серо-оливкового цвета. Под потолком три запылённые лампочки, освещающие тусклым светом комнату и присутствующих в ней людей. Запах пыли в непроветриваемом помещении. Рядом суетился Хаим в беспорядочных попытках найти нужную страницу в моей книжке. Загорелись лампочки в семисвечнике. Наступила тишина. Встал со стула раввин, поправил свои, в толстой коричневой оправе, очки, взглянул на сидящих в комнате людей, поднёс близко к глазам книгу, и началось богослужение. Я тщетно пытался сопоставить то, что было написано на русском языке в книге, которую держал в руках, с тем, о чём говорил раввин. Больше того, я совсем не понимал, на каком языке была его проповедь. Там были и отдельные, знакомые мне, слова на идиш, а иногда мне казалось, что это иврит.  Я опаздывал сказать вместе со всеми «амен» и вообще чувствовал себя очень неловко. И тогда я перестал смотреть в свою книгу, а больше следил за реакцией слушателей с тем,  чтобы как-то не нарушать хода молитвы. Когда всё закончилось, я отдал габе книжку и кипу и  вышел на улицу. Глотнул  свежего воздуха  и  облегчённо вздохнул. Спало напряжение, и я понял, что слишком рано захотел приобщиться к еврейской религии. Сначала нужно освоить язык, познакомиться с текстом, и лишь потом идти в синагогу. И ещё, меня поразило, что, несмотря на убогость обстановки в синагоге, несмотря на существующую опасность провокации со стороны антисемитов,  всё же  есть ещё люди, которые приходят сюда каждую пятницу, чтобы помолиться своему Богу. И какое-то чувство жалости к ним, смешанное с удивлением, посетило меня…

Пять месяцев учёбы в ульпане прошли, и, наконец, мы готовы к отъезду. Ждём автобус, который заказали несколько семей, отправляющиеся в Израиль на постоянное место жительства. Он доставит нас в Москву, в аэропорт Шереметьево к самолёту, который перенесёт наши тела из одного мира в другой, загадочный, пока неведомый нам мир. Что ждёт нас там? Говорят, что два переезда из одной квартиры в другую, равносильны одному пожару. А чему равносильно  переселение из одной жизни в другую?  Кто в состоянии оценить это?

Теперь мы уже эмигранты, хотя и находимся там, где когда-то родились и жили. Трудно передать, что творится в душе. Побросав всё, что строили, создавали всю свою жизнь, оборвав все личные связи, мы отправляемся в неизвестность. И всё потому, что у нас нет другого выхода. Нас здесь не хотят. Нас отсюда выдавливают. Нам нет места здесь. Мы теперь отверженные, прокажённые. Диагноз нашей болезни записан давным-давно нашим  Богом. И он выражается одним коротким словом: «еврей». Проказа и еврей – это слова-синонимы. Мы забыли об этом, но нам напомнили. А ведь проказа неизлечима. И те, кто пытался «излечиться» от этой болезни или хотя бы как-то заменить диагноз в своих документах, очень скоро убедились в бесполезности своих усилий. Врачи-антисемиты обследовали их и вынесли свой неумолимый диагноз-приговор: «еврей»!

Мы эмигранты, хотя там, куда лежит наш путь, нас называют репатриантами, то есть возвращающимися. Мы возвращаемся туда, где никогда не были.

Мы совершаем алию, подъём.  Но для этого нас нужно было опустить на такое дно, в такую пропасть, из которой, если мы ещё хотим жить, нам необходимо выбираться, подниматься, куда угодно, на любой взгорок, где можно согреться, где нам ещё можно как-то  существовать. Мы ползём, мы карабкаемся наверх, захватив с собой лишь самое дорогое, что у нас было в той жизни: любимые книги, футляры со скрипками, память об оставшихся друзьях, воспоминания…

На улице октябрь, мороз двадцать градусов. Автобус без обогрева. Мы укутываемся во всё, что взяли с собой. Ужасно мёрзнут ноги. Но мы терпим. Бог терпел и нам велел. Многочасовая дорога до аэропорта приближается к концу. И, наконец, мы в Шереметьеве. Ещё предстоит шмон. Наши вещи перетряхивают, взвешивают - не более пятидесяти килограмм на человека.  Нас обыскивают, ощупывают, просвечивают – не более двухсот долларов на рыло. И вот, мы, наконец, на взлётном поле около трапа самолёта. Ветер швыряет в нас хлопья снега, острыми иглами впивается в лицо. Я с тоской смотрю  в сторону аэропорта, на посеребрённый сверкающий лес за его зданием. Вот так, за пологом снежной метели я оставляю землю, которую когда-то любил, где прошла вся моя жизнь, где родились мои дети, где всё мне казалось дорогим и понятным, где я был счастлив и успешен. Землю, которая будет сниться мне в моих ностальгических снах, и которую я буду помнить до конца своих дней. Горько, что ты не ответила мне взаимностью. Прощай, Россия. Дай Бог тебе счастья, и да сохранится надежда, что когда-нибудь мне доведётся ещё побывать здесь.  Посетить знакомые и близкие мне места, а возможно ещё, и встретиться с оставшимися здесь друзьями.

 

 

Самолёт Эль-Аль, большой, просторный. Три ряда кресел. Три кресла в середине,  по два – по краям. Салон разделён на отсеки. На стене каждого отсека телевизор, где демонстрируются видеоролики на иврите и на русском языке. Растерзанные, расхристанные, едва приходящие в себя, мы заняли три кресла в середине и два в левом ряду, и, наконец, смогли свободно вздохнуть. Напряжение прошедшего дня начало постепенно спадать, и уже более спокойно мы ждём, когда самолёт взлетит, и пуповина, та последняя нить, которая связывала нас с прежней жизнью, оборвётся. И смешанное чувство овладело мной. В нём было всё: и удовлетворение, что вся эта тягостная предпоездная кутерьма, наконец, завершилась, и щемящая горечь от расставания, и ещё - беспокойство за будущее.

Суматошный день закончился. Подступал вечер. В салоне зажгли дополнительное освещение. Я взглянул на Катю, она, привалившись к спинке кресла, дремала.  Вера, положив голову на колени Симы, спала. Пока самолёт выезжал на взлётную полосу и набирал высоту, в салоне царила мёртвая тишина. Наконец, нам разрешили отстегнуть привязные ремни, и в салон вышла стюардесса. Поздоровавшись, она на чистом русском языке сообщила нам:

--Наш самолёт выполняет рейс Москва - Тель-Авив. Время полёта четыре часа. Высота – десять тысяч метров. Через час вам будет предложен ужин. Туалеты находятся в хвосте самолёта. От имени экипажа я желаю вам спокойного полёта и удачной репатриации на земле Израиля.

И сразу всё пришло в движение. Кто-то двинулся в сторону туалетов. Там даже образовалась очередь. Люди встрепенулись, заговорили. Я осмотрелся.

--Фима, ты слышал, сын Маневичей, который уехал в Израиль всего год назад, устроился мойщиком частных машин. Чаевые, что дают ему хозяева машин, превышают его основную зарплату. Он там имеет больше, чем  получал, когда работал старшим инженером на заводе в Туле. Они даже смогли купить машину.

--Ну что ж, ему повезло. Говорят, что найти работу в Израиле, даже простую, очень трудно. Много нас наехало, и каждый хочет кушать, каждому нужна работа. Какая страна выдержит такого наплыва учителей, инженеров, музыкантов, врачей. Кому-то надо работать и мойщиком машин.

А сбоку негромко переговаривается пожилая пара.

--Давид, ты помнишь Бжевазинского. Его внучка училась в одном классе с нашей Анечкой. Как-то на родительском собрании он очень красиво говорил о необходимости воспитывать у наших детей скромность, доброту, честность. Так вот, на счёт честности. Он перед своим отъездом официально развелся со своей женой. Теперь его жена уже не Бжевазинская, а Ольшанская. Как две отдельные семьи, они получили две корзины абсорбции, а сейчас  получают два пособия,  хотя и живут вместе. Об этом мне написала Фая.  Ну, и как тебе это нравится?

--Нравится?  Был он проходимцем в той стране, теперь он стал проходимцем в этой стране. Будем надеяться, что эти «еврейские» штучки в Израиле ему не пройдут, и, в конце концов, его поймают. Что он тогда запоёт?

Недалеко молодая пара с мальчиком лет шести. Мальчику полёт в самолёте, видимо, внове. Мать откинула его кресло, пытается уговорить его немного поспать, но ему не хочется спать. Он вертится, смотрит в иллюминатор, задаёт множество вопросов.

--Мама, а, правда, что в Израиле много негров?  А что, они тоже евреи?

Кого и чего тут только нет. В одном из проходов впереди нас стоит облезлая инвалидная коляска, в которой, укутанная в старое одеяло, полусидит, полулежит безжизненная, ни на что не реагирующая, фигура столетней старухи. Неподвижные глаза её полуприкрыты, и, кажется, что она уже умерла. Но редкие, еле заметные слезинки,  вытекающие из под приспущенных век и сползающие по овражкам её морщинистого лица, и  лёгкое  покачивание её серо-белого заострённого носа, испещрённого синей сеткой тонких кровеносных сосудов,  говорят о том, что она ещё жива. Я слышу разговор  позади нас.

--Зачем нужно было везти её? Оставили бы у сына, который живёт в Тихвине. Сколько ей ещё осталось? Нужны ей эти переезды, перелёты? Зачем ей эти мучения?

--Соня, о чём ты говоришь? Ей, конечно, не нужны, а вот им нужны. Сколько ни проживёт, столько проживёт, а зато на неё они получат корзину абсорбции. Да и похороны, говорят, в Израиле бесплатные.

В задних рядах переполох.  Ловят маленькую собачку, рыжего терьера. Провозить животных разрешается только при условии, что они будут помещены в клетки. Но эта собачка умудрилась прогрызть плетёную корзину, в которой её пронесли в самолёт, и выбралась на волю. Сейчас она сидит под сиденьем среднего кресла предпоследнего ряда и оттуда, изогнув шею так, что виден только её нос и умные карие глазки,  внимательно наблюдает за стюардессой и своим хозяином, которые безуспешно пытаются выманить её из облюбованного ею убежища. Стюардесса  попросила пассажиров, сидящих в этом ряду, выйти в проход,  чтобы хозяин мог добраться до собачки. Но та оказалась куда как хитрее людей, пытающихся её снова посадить  в  предназначенную для неё плетёную «тюрьму». Как только сидящие  там люди выбрались со своих кресел, собачка юркнула между ног пассажиров и снова устроилась под сиденьем, но уже в другом ряду. Возня с собакой продолжается более получаса, пассажиры смеются, кое-кто возмущается, и всё это вносит какое-то разнообразие в монотонность четырёхчасового полёта, отвлекает от мыслей о том, что ждёт нас там, в новой жизни, в новой, незнакомой ещё нам стране.

Полёт проходит ночью. Стюардесса сообщила, что мы летим над Средиземным морем. За иллюминатором глухая чернота, прорезаемая периодическими взблесками  бортовых фонарей на крыльях самолёта. Но вот  появились светящиеся точки. Их становится всё больше и больше, целое море огоньков, как ночное звёздное небо, только не вверху, над головой, а внизу, под нами. Кто-то произнёс слово: «Тель-Авив». В салоне вдруг воцарилась напряжённая тишина. Все прильнули к стёклам иллюминаторов. Замолчала даже собачка, которая до этого лёгким повизгиванием выражала недовольство теми условиями, в которых ей приходилось находиться. Ну вот, близок и конец нашего пути. Как то сложится наша судьба в новой стране, в стране, где говорят на другом языке, где другие порядки и законы, и где жизнь нужно начинать заново.

Приземление и ожидание выхода из самолёта проходило в бестолковой суете. Нас провели в здание аэропорта, в огромный зал, уставленный откидными стульями, а вдоль стен были оборудованы кабинки, куда по громкоговорителю по очереди приглашали новых репатриантов, прилетевших на двух самолётах из Москвы и Харькова. Мы, две семьи, прибывшие в Израиль по программе «Нижняя Галилея», расположились вместе со своим багажом на стульях  в центре зала и ждём приглашения в одну из кабинок. Уже идут вторые сутки, как мы находимся в пути к нашему новому месту жительства. Сначала поездка до Москвы на автобусе. Затем ожидание в аэропорту Шереметьево. Суматоха с регистрацией багажа, унизительная процедура личного таможенного досмотра, когда нас, как преступников, подвергали обыску, не вывозим ли мы из страны недозволенное количество валюты или драгоценности. А потом полёт. И вот теперь ожидание того момента, когда нам расскажут, что нам делать дальше, и что ждёт нас в ближайшем будущем. Верочка уснула на руках у Кати. Мы составили два стула, застелили их своими куртками, и уложили на них спящую внучку. Ожидание затягивалось, и мы тоже стали дремать, прямо сидя в креслах. Наконец, вызвали и нас. В кабинке, куда мы зашли,  стоял стол, за которым нас ожидали молодые парень и девушка. Они представились: Рон и Лиза. Лиза хорошо говорила по-русски, так что общаться нам с ними было легко. Оформление прошло довольно быстро. Сверив наши документы с компьютером, и заполнив какие-то бланки, они выдали нам первую, довольно приличную сумму денег в шекелях и объяснили нам, что в течение шести месяцев на наш счёт, который мы должны открыть в одном из банков, будут поступать средства из «корзины абсорбции». А в дальнейшем, если  за это время мы не сможем найти работу,  будем получать пособие по прожиточному минимуму. А сейчас мы можем спуститься вниз, к выходу из здания аэропорта, там нас должен ожидать микроавтобус с табличкой «Нижняя Галилея».

Да, я совсем забыл рассказать. Ещё там, когда мы жили в Городе, к нам в ульпан пришли два молодых парня. Они приехали по путёвке Сохнута из Израиля, провели несколько уроков иврита и организовали запись на программу абсорбции под названием «Наш дом – Нижняя Галилея». Предполагалось, что для тех, кто запишется на эту программу, по прибытии в Израиль будет предоставлено жильё в караванном городке где-то между Афулой и Кинеретом. Что такое караван? Нам объяснили: это временный домик со всеми удобствами, к которому подведено  электричество и вода. При этом есть одно преимущество – за его съём не надо будет платить. А так как у нас в Израиле не было ни родственников, ни близких знакомых, которые  смогли бы приютить нас на первое время, то мы записались. Вместе с нами на эту программу записалась ещё одна семья, семья Басиных, с которой мы подружились ещё в ульпане. Нас предупредили, что, когда мы прибудем в Израиль, в аэропорту нас будет ждать автобус, который отвезёт нас и наш багаж непосредственно к месту жительства.

На выходе из аэровокзала в ожидании новых репатриантов стояло несколько микроавтобусов с разными табличками, на которых были обозначены пункты их назначения:  «Ашкелон», «Нацрат-Элит», «Хайфа»,  но ни на одном из них не было таблички с нужным нам названием «Нижняя Галилея». Мы сидели на своих чемоданах, а Олег с Игорем Басиным (они лучше нас владели ивритом) бегали и опрашивали водителей, стоящих на площади, микроавтобусов. Но ничего утешительного узнать не удалось. Все прилетевшие вместе с нами репатрианты разъехались по своим адресам, а мы остались на площади одни, растерянные, и не знали, что нам делать дальше. Выходит, нас обманули. Мы тогда ещё не знали, что необязательность - это довольно распространённая практика в Израиле. Если за тобой обещали заехать или привезти товар в определённое время, но не приехали к обещанному сроку, то необходимо набраться терпения (как здесь говорят: «савланут»), и просто ждать.

Вообще, слово «савланут» одно из самых распространённых и популярных слов в Израиле, и используется оно в самых разных ситуациях и различных значениях. Например, ты хочешь зайти в магазин или какое-нибудь другое общественное заведение, а в дверях, загораживая вход, стоит местный абориген и ведёт беседу с охранником. Ты сначала ждёшь какое-то время, а потом, не выдерживая, просишь освободить проход, и в ответ слышишь: «Савланут!», и видишь три сложенных пальца левой руки, поднятой вверх, означающих: «потерпи!».  Или вот ещё пример. На перекрёстке остановились две встречные машины, водителям которых «срочно» нужно обменяться новостями. Сзади в обоих направлениях возникают «пробки». И когда водители  задержанных машин начинают сигналить, то в ответ вверх взмывает рука с тремя сомкнутыми пальцами: «Савланут!»…

Итак, мы, оставшись одинокой группой, на пустой автостоянке аэровокзала им. Бен- Гуриона, растерянно осматривались по сторонам, и не знали, что предпринять. И тогда старший из семьи Басиных, Леонид Фёдорович (а теперь - Лейба Файвелович), предложил позвонить своим родственникам, которые приехали в Израиль год назад и теперь жили в городе Ашкелоне. Может быть, они временно приютят нас у себя. Согласие было получено. Микроавтобус с табличкой «Ашкелон» уже уехал, и нам пришлось самим нанимать такси…

Семья, принявшая нас, сама состояла из шести человек: старики, их сын с женой и двое детей, и занимала четырёхкомнатную квартиру. Нам достался салон, в котором был лишь один диван и два старых кресла. На диван мы уложили внучку, а сами устроились на полу, подложив под себя какие-то одеяла, а под голову свои вещи. Четверо суток прошло, прежде чем нам удалось снять квартиру. Мы обошли несколько маклерских контор. Нас даже возили смотреть сдающееся жильё. Но всюду мы опаздывали. Квартиры уже были сданы другим. Слишком много приехало в страну репатриантов. Но однажды в магазине мы прочитали объявление, что сдаётся квартира, «въезд немедленный». Мы тут же пошли по указанному адресу. Нас встретила пожилая пара. Он, высокий, костистый, с седой головой и бровями, старик и его жена, маленькая, похожая на лисицу с насторожёнными глазами, внимательно следящая за тем, о чём он говорит нам и постоянно уточняющая и подсказывающая ему.  Как потом выяснилось, они репатрианты из Самарканда. Нам объяснили  условия съёма:

--Мы снимали эту квартиру по 300 долларов в месяц. Сейчас мы уезжаем в другой город. Хозяин берёт плату за полгода вперёд. Сейчас за неё уплачено до конца этого года. То есть, вы сможете жить два оставшихся месяца по старой цене. С нового года вам придётся платить уже по 350 долларов. Так сказал хозяин. Мы договорились, что за оставшиеся два месяца вы заплатите нам, а потом все расчеты будете вести с хозяином. Таким образом, вы сэкономите 100 долларов. Но за то вы купите у нас вот этот гардероб, - он указад на шкаф, который стоял в их спальне, - люстру, диван, кухонную полку и заплатите за газ, который остался в баллоне.

В общей сложности нам следовало за всё уплатить более 1800 шекелей, что составляло в то время более шестисот долларов. Ушлым оказался этот еврей из Самарканда. Но нам деваться было некуда, надо было где-то жить, и мы согласились. И вообще, в те первые дни и недели в новой для нас стране, где действуют совсем другие правила взаимоотношений между людьми, другие, незнакомые для нас законы, мы были растеряны, прислушивались к советам, зачастую абсолютно противоположным, людей, уже имеющих какой-то стаж и опыт проживания в Израиле. И зачастую попадали впросак, ловились на крючок к мошенникам. Вот так начиналась наша жизнь в Израиле.

Вениамин закончил свой рассказ, замолчал, задумался, а я спросил:

--И сколько времени вы прожили в Ашкелоне?

--Шесть лет. Сначала Олег с Симой учились на медицинских курсах подготовки к экзаменам для  получения  ришайона (права работать по своей специальности), затем были экзамены, поиск работы. Сейчас они работают врачами в больнице. Неплохо зарабатывают. Взяли довольно большую ссуду, чтобы купить здесь квартиру сначала  себе, а затем и нам. Вот так и живём.

--Ну, а ты по-прежнему продолжаешь скучать по России?

--Да иногда бывает такое настроение. Но, чем больше проходит времени,  это случается всё реже и реже. Особенно, когда видишь, что происходит там сейчас. Обидно за тех людей, с которыми когда-то общался, дружил, обидно за судьбу их детей и внуков. Огромная, богатая, красивая страна, с замечательным культурным наследием. В ней проще, чем в любой другой стране, можно было создать райскую жизнь для людей, населяющих её. Но ей почему-то не везёт. Не везёт с её руководителями: царями, вождями, президентами. Обычно – это либо бездарности, либо злодеи.