Я живу один

(Вступление)

Я живу один в государственной квартире, хотя предполагалось, что в ней будут жить двое. Так получилось.  У меня три комнаты на четвёртом этаже четырёхэтажного дома. Дом стоит на взгорке, и мне из моего окна виден весь город, а также всё, что происходит в соседних дворах и на  ближайших улицах. Я люблю наблюдать за той жизнью, которая проходит вокруг, и дорисовывать её в своих фантазиях. Я слышу голоса людей, особенно по вечерам, когда  вокруг всё стихает. И тогда отчётливо слышны диалоги, вылетающие из открытых окон соседних домов. Евреи любят экспрессивно выражать свои мысли, взгляды, отношения. И по ним  я, как старательный реставратор,  восстанавливаю картину: как, и чем живёт та или иная семья в той или иной квартире, в том, или ином, доме. Наш квартал появился на карте города совсем недавно, каких-нибудь десять-пятнадцать лет назад, и заселён в большинстве своём новыми репатриантами, с которыми я, человек контактный, легко нахожу общий язык. Они делятся со мной  своими радостями и бедами, рассказывают о том, как проходит их жизнь здесь, в Израиле, и как им жилось там, откуда они приехали. И каждая такая история уникальна, западает в память, душу, и просится на перо. А ещё у меня есть две соседки, которые живут в моём доме. Они дополняют и уточняют мои зарисовки, и в результате мои картины наполняются деталями, красками, звуками. И если вам интересно, а у меня ещё хватит любопытства, сил и времени, то я смогу рассказать вам  несколько таких историй…

Моя квартира требует ухода. И я раз в месяц мою пол, протираю пыль с мебели, принесённой со свалки и отремонтированной мной ещё в то время, когда  я был на пятнадцать лет моложе, с картин, нарисованных женой моего сына, художницей, гостившей у меня  несколько лет назад, с портретов моих детей и внуков. Рамки для картин и портретов я сделал сам, застеклил их и развесил по стенам своей, большой для одинокого человека, квартиры. Иногда я смотрю на портреты и вспоминаю то время, когда ещё была жива моя жена, и мы с детьми  жили вместе, а так же  более давнее время, когда внуков ещё не было, и мне становится  грустно, что так быстро утекли те годы.

У меня строгий распорядок дня.  Утром я встаю с постели обычно в 7 часов,  делаю зарядку, состоящую из комплекса упражнений, который в своё время дал мне ортопед на двух листах бумаги. Там  было не только  описание каждого упражнения, но и схематические рисунки со стрелками, которые показывают, в каком направлении следует выполнять наклоны и вращения. После того, как сделаю зарядку и умоюсь, я приступаю к завтраку. Завтрак каждое утро один и тот же: блинчики и кофе. Да, именно,  блинчики и кофе. Этот порядок я ввёл в свою  жизнь, когда стал жить один…

Я вспоминаю конец 70-х и начало 80-х. Город в Сибири.  Самый пик «застоя». По всей России, кроме некоторых центральных городов, таких, как Москва и Ленинград (тогда ещё, «Ленинград»), пустые полки магазинов. Мясо «выбрасывали» только к праздникам и отпускали не больше 2-х килограмм  в одни руки. Сумасшедшие очереди с руганью, оскорблениями и мордобоем. За молочными продуктами очередь занимали с 4-х, 5-ти часов утра. Зимой, когда на улице ещё тьма, а воздух трещит от сорокаградусного мороза, мы грелись около батарей парового отопления в подъездах ближайших домов. Такой была жизнь на задворках империи. И вот, в этот период мне довелось по делам службы оказаться в командировке на одном из заводов в городе Вильнюс. Ночевал я в заводском общежитии, а дни проводил на заводе. Но по утрам, по дороге к автобусной остановке, я заходил в кафе, где съедал три блинчика, один из которых был начинён  творогом, а два других - мясом, и запивал их кофе. Это было необычное кафе, на нём не было вывески. Оно находилось в частной квартире, а хозяйка квартиры по сути дела была  частным предпринимателем. Такое в те времена возможным было только в прибалтийских республиках, где на мелкое частное предпринимательство  старались закрывать глаза. Но не об этом речь. Никогда до этого я так не наслаждался завтраком. Вкусные блинчики и ароматный кофе со сгущённым молоком. Для меня это было верхом удовольствия, недоступного в той жизни и в том городе, в котором мне приходилось жить, где никакого кофе, а тем более, сгущённого молока,  ни за какие деньги, и даже по блату, невозможно было купить. И с тех пор я стал мечтать о таком времени, когда смогу себе позволить такой завтрак. И вот теперь, каждое утро я съедаю три блинчика, один из которых начинён творогом, а два других — мясом, и запиваю их кофе со сгущённым молоком. И получаю при этом огромное удовольствие. Просыпаясь утром, ещё лёжа в постели, я предвкушаю «свой» завтрак, и тороплюсь закончить зарядку, чтобы насладиться им.

…Да, творогом и мясом, одновременно. Но как это позволительно здесь, в Израиле? Ведь я иудей! А согласно еврейским религиозным  традициям смешивать мясное и молочное недопустимо. Говорят, что так требует от нас наш Бог.  А я так думаю, что Всевышнему совершенно не важно, что и как мы едим, как одеваемся, носим ли мы кипу или шляпу, или ходим с непокрытой головой, восславляем Его или просим простить  нас за наши грехи. Я думаю, что Он настолько велик, что ему наши восхваления совсем не нужны,  и настолько всевидящ и справедлив, что воздаёт каждому из нас не по тем мелочам, исполнения которых требуют от нас религиозные наставники, а по  нашим делам. И надеяться на то, что мы сначала нагрешим, а потом покаемся, и всё простится,  бесполезно. Не нужно думать, что Его можно обмануть нашей лестью и нашей хитростью. Всё Он видит, понимает, а наказывает нас уже много веков именно за этот обман и лицемерие. А то, что Он в действительности завещал  нам, записано в Торе, в десяти Его Заповедях. Всё остальное - наносное, продукт изощрённого ума наших религиозных наставников (хахамов) в разные века, корыстных, заинтересованных в удержании власти над своей паствой. Ведь, чем больше требований, тем больше вероятность их несоблюдения, а, значит, и внедрение в души верующих чувства вины перед Богом и его «представителями» здесь, на Земле. Но самое интересное, когда то или иное требование входит в противоречие с сиюминутными интересами религиозной элиты, сразу «находится» галахическое обоснование, как его обойти. Вспомните хотя бы хитроумный процесс продажи квасного нееврею перед Пасхой. А это невольно ставит под сомнение Божественный характер всех этих «требований». Любая религия создана людьми, а потому людьми,  в зависимости от их заинтересованности,  и изменяется. Синайские же заповеди – это не плод человеческого творчества. Они – Откровение Всевышнего, а потому изменению и развитию не подлежат. Зная человеческую натуру, Он мог предположить, что некоторые из Его толкователей, заблуждаясь, а может быть, и  в корыстных целях, захотят «развить» данные Им  Заповеди, и поэтому в Пятикнижие Моисеевом дано чёткое предупреждение: «Не прибавляйте к тому, что я заповедываю вам, и не убавляйте, дабы соблюдать заповеди Вечносущего, Бога вашего, которые заповедываю вам». Вот потому, я считаю, соблюдать нужно только их, эти десять Заповедей, а не те, более шестисот запретов и разрешений, о которых толкуют нам раввины в синагогах. Всё, что написано в Библии (Торе) и о прошлом и о будущем, всё «пророческое». Так было и так будет. И Страшный Суд будет, и Апокалипсис, и дни Трепета, и даже откуда ждать нам Мрака. Если бы люди следовали только тем простым и понятным десяти Заповедям, которые записаны в Библии, то этого было бы  достаточно, чтобы мир был чище и безопасней, а людям в нём было  жить лучше…

А потом у меня впереди целый день и вечер, и их предстоит чем-то занять. На работу меня уже никуда не берут, хотя есть ещё у меня для этого силы. Не тот возраст - надо обеспечить работой более молодых. И вот, проходит день: я читаю, пишу и думаю. Вспоминаю. Вспоминаю то, что было, и думаю о том, что будет. Воспоминания трогают душу то теплом, то печалью, то иронией, то сожалением. А ещё я думаю. Думаю о настоящем и будущем. И мысли о настоящем невольно перетекают в представления о  будущем. И они  меня не радуют. Я чувствую запах катастрофы, звуки надвигающейся беды, и они оставляют в душе ощущение неминуемости, обречённости. Что происходит с миром, куда он катится, что станет с ним? Выживёт ли?

Нет, лучше вспоминать о том, что было. Память, она, как архив, который ты носишь постоянно в закрытом сейфе своего сознания, и который с годами начинает открывать свои пожелтевшие страницы, стёршиеся картины и забытые даты. И из них  выплывают строки воспоминаний. Они  просятся наружу, фантазии наполняют их красками, и, хотя ушедшее время и мой возраст искажают точность и полноту событий, я всё же восстанавливаю их по нечётким очертаниям, запомнившемуся запаху, цвету, возникающим голосам…

Итак,  я думаю, вы ждёте тех историй о судьбах людей, с которыми мне повезло встретиться,  и которые,  благодаря  их откровенности, приоткрылись мне, заинтересовали меня, и, как я надеюсь, будут интересны и вам.