Коммерсант

Два крыла двухэтажного кирпичного здания, частично обрушенного, сходились к широкому тоже кирпичному крыльцу, ведущему к двухстворчатой двери, обшитой чёрным дерматином. Стены вокруг двери и сама дверь в выщерблинах, видимо, от осколков и пуль. Из дырок в дерматине выглядывают клочья серой ваты. Сбоку от двери рамка без стекла, где на толстом коричневом картоне черными буквами от руки написано: «Починковская средняя школа». Сюда привела меня мама, чтобы я продолжил свою учёбу.  Только что прозвенел звонок на урок, коридоры опустели, и в учительской, куда мы зашли, сидел только один человек, маленький горбатый мужчина с редкими волосами на кругдой голове, немного оттопыренными ушами, внимательными и, как мне показалось, ласковым взглядом карих глаз. Когда мы вошли, предварительно постучавшись в дверь, и поздоровались, он рукой указал нам на стулья, что стояли около его стола. Мы сели, и он показался мне ещё меньше, чем сначала. Из-за стола была видна только его голова, немного горб и длинные руки с тонкими нервными пальцами, которые всё время двигались, перекладывая какие-то бумаги на столе. Он представился нам:

-- Я завуч школы и учитель истории. Зовут меня Яков Зосимович. А вы, как я понимаю, пришли учиться?».

Мы согласно кивнули головой. Мама вынула бумаги, которые выдали мне в той школе в деревне, где я учился в пятом классе. Он внимательно их просмотрел, а потом, подняв на меня свои глаза, сказал:

--Ну что ж, Дмитрий, с нового учебного года пойдёшь сразу в шестой класс.

--Почему с нового года? – удивлённо спросила мама. – А почему не сейчас? Ведь ещё почти два месяца до конца занятий.

--Видите ли, у нас не хватает классов. Идёт ремонт здания. Занятия ведутся в две смены, утром в младших классах - с первого по четвёртый, а вечером – с седьмого по десятый. Да и учителей не хватает. Так что придётся подождать до следующего учебного года. Я очень сожалею, но ничем помочь не могу. Война!  Ну, а пятый класс ведь не решающий. То, что не прошли в пятом, наверстают в шестом.

Мы вышли из школы, оставив у завуча мои документы. Мама была расстроена. Я тоже делал вид, но в душе был рад такому исходу событий. У меня уже были тайные планы, как использовать свободное от учёбы время. А теперь к нему добавлялись ещё почти два месяца. Мама тоже нашла утешение:

--Ничего, зато будешь присматривать за Илюшей.

«Присматривать за Илюшей». Что за ним присматривать? Он и так без моего присмотра готов всегда как хвост следовать за мной. А планы у меня, действительно, были грандиозные. Опыт наших поисков на железнодорожной станции показал, что из этого  занятия можно извлечь много интересного и, что особенно важно, полезного. А теперь объектом моего исследования должен  был стать весь городок и его окрестности…

Я уже говорил, что наш барак имел четыре отдельных входа. В лицевой стороне, выходящей на улицу, находилась контора комбината с кабинетом директора и бухгалтерией, где работала мама. Следующий вход  был в весовую мастерскую, где работал Пётр Иванович, мужчина лет пятидесяти с густой рыжей шевелюрой, конопатым лицом и весёлым общительным характером. Мы быстро нашли с ним общий язык. У него одна нога была короче другой, как он объяснил: «Подарок от немцев». В мастерскую привозили неисправные и даже поломанные весы разного вида: от обычных магазинных чашечных, до больших грузовых с широкой площадкой и стойкой, похожей на семафор, в верхней части которой находилась шкала, с обозначением количества килограмм, и передвигающимся вдоль неё грузом. Ещё Пётр Иванович занимался калибровкой гирь. Для этого у него были гири-стандарты, с которыми он сравнивал гири, принесённые на проверку. И если оказывалось, что гиря легче указанного на ней веса, то он вскрывал её, досыпал в неё шариков, похожих на охотничью дробь, и сравнивал со стандартной.  Для этого в каждой гире было отверстие, залитое свинцовой пробкой.  В конце проверки он заливал отверстие свинцом и выдавливал на нём специальным штампом гарантийный знак. Мы часто бывали у него, наблюдали, как он работает. Он расспрашивал нас, как мы жили в эвакуации, где наш отец, рассказывал, как сам  воевал, и как погибла вся его семья.

Третий вход вёл в веревочную мастерскую. Там работали люди со слабым зрением или совсем слепые. Они из пакли наощупь плели верёвки и тем самым зарабатывали себе на жизнь. Мы туда не заходили, стеснялись, и только видели по утрам, как они приходили на работу некоторые в тёмных очках, а кое-кто просто так, с остановившимся взглядом слепых глаз.  Медленно передвигались по нашему двору, неся в руках палку, ощупывая ею дорогу впереди себя.

Четвёртая часть барака была разделена на два узких помещения, куда вели две двери.  Одна  - в нашу комнату, а на другой висел большой замок. Там был какой-то склад. (Впоследствии мы выяснили, что ничего интересного для нас там не было).  Поэтому наша комната была длинной и узкой.

Я уже готовился к осуществлению своего плана по обследованию города.  Но через пару дней после нашего неудачного посещения школы мама вдруг принесла с работы несколько пакетиков с семенами.  Их прислали в порядке гуманитарной помощи американцы. Красочные глянцевые пакетики, на которых изображены те овощи, которые можно вырастить из этих семян. И  мама решила завести свой огород. Сразу за  бараком, под нашим окном был небольшой пустырь. Вот, его она и решила приспособить для этой цели.

--Вот, Дима, тебе и занятие на всё лето. Ты у нас будешь ответственным  огородником.  Нужно всё здесь очистить, вскопать и огородить. Всё это мужская работа. А ведь ты в семье сейчас самый старший мужчина. Зато у нас будет, чем питаться летом, и даже, может быть, сможем сделать какие-то заготовки на зиму.

--А чем мы будем копать? У нас же нет лопаты.

--Я уже говорила с Петром Ивановичем. Он принесёт и лопаты, и ещё кое-какой инструмент. Так что, Дима, надо приступать, и как можно скорей, пока не поздно. Весна уже на исходе.

Такое изменение ситуации меня несколько огорчило. Оно усложняло осуществление моего плана.  «Ну, ничего», - подумал я, - «хватит времени и на то, и на другое».

Несколько дней мы очищали землю от обломков кирпича и другого мусора, вырывали бурьян, который густо заполонил весь участок, вцепившись в землю своими корнями. Всю работу приходилось делать мне, хотя Илюша суетился рядом, стараясь как-то внести и свой вклад. После работы к нам подключалась мама. Как только освобождался небольшой участок земли, пригодный для посадки, мы вскапывали его, делали грядку, поливали, и мама тут же высаживала какие-нибудь семена, уже заранее пророщенные в разных посудинах дома. Мама торопилась. Уходило время, когда ещё можно было надеяться, что из того, что мы смогли посадить, к концу лета успеет что-то вырасти. Вырывать бурьян было нелегко, я посдирал кожу на ладонях. Руки болели. Тогда мама принесла с работы рабочие рукавицы. Вся эта работа заняла более двух недель. В конце концов, участок был очищен, засажен и даже огорожен. Ограду нам помог соорудить Пётр Иванович. Он откуда-то приволок моток колючей проволоки. Мы по углам участка вкопали стойки из кусков труб и между ними натянули проволоку. Что только мы не посадили в нашем огороде! И огурцы, и редиску, и фасоль, и осточертевший нам горох. Большую часть площади занимал картофель. По краям, вдоль забора, были посажены подсолнухи. Так прошёл почти целый месяц. А теперь в мою обязанность входили ещё и охрана, и полив, и прополка.  Но это не занимало много времени, и я смог, наконец, приступить к осуществлению своего плана…

Городок, в котором нам предстояло в ближайшее время  жить, состоял из двух частей, разделённых  железной дорогой. Попасть из одной части в другую можно было по железнодорожному переходу, на котором не было ни шлагбаумов, ни будки смотрителя, который бы регулировал проезд и проход людей в момент прохождения поездов. Тот район, в котором находился наш барак, был как бы административной частью города. Здесь располагались райком партии и райисполком, занимающие общее двухэтажное кирпичное здание, райвоенкомат, школа, пока ещё не восстановленный  детский сад, райпромкомбинатовские мастерские, пекарня и какие-то ещё заведения. Здесь же разместился и базар. Нормальный базар с рядами прилавков и ларьками. Ближе к краю этой части города находились старые военные казармы, сейчас пустые и  полуразрушенные. Были здесь, конечно, и жилые дома, в основном деревянные, но их было немного. А основной жилой массив располагался по другую сторону железной дороги, и представлял собой скорее большое село, застроенное в основном одно и двухэтажными бревенчатыми срубами с приусадебными участками.

Первым объектом, куда мы пошли с Илюшей, были, конечно, военные казармы. Они располагались на краю города около редкого лесочка. Вокруг казарм густо росли кусты орешника и колючего шиповника. Оживляли общий зелёный фон белые стволы редких берёз.  Рядом была довольно длинная и широкая полоса утрамбованной и частично огороженной земли, видимо бывший тренировочный полигон. В лесочке рядом - ещё одна площадка, где мы увидели разбитое и опрокинутое орудие, советское орудие. Неподалеку, в высокой траве, валялось несколько снарядных медных гильз диаметра более пятнадцати сантиметров. Одну из таких гильз мы потом унесли домой. Впереди и позади площадки были вырыты траншеи, заросшие молодой травой. Это, видимо, были старые окопы. Такая же траншея вела от них в сторону казарм, которых было три.  Две из них были почти полностью разрушены. У третей, выгоревшей изнутри,  стены и даже крыша были целы. Была ещё груда кирпичей и деревянных  обломков, служивших когда-то косяками дверей и окон в доме, который, очевидно, использовался как помещение для командирского состава. Сейчас рядом с этой кучей стояла повозка, запряжённая рыжей лошадью. Какая-то женщина с повязанным на шее платком, в фуфайке и  солдатских кирзовых сапогах выбирала из кучи уцелевшие кирпичи и складывала их на телегу. Мы затаились в кустах. Ждать пришлось довольно долго. Илюше надоело лежать в траве, и он шёпотом спросил:

--А почему мы не идём? Ты что, боишься её? Что она нам сделает?

--Молчи. Она скоро уедет.

--Откуда ты знаешь?

--У неё уже телега полная.

И действительно, вскоре женщина подобрала вожжи, дёрнула ими, и лошадь, напрягшись, потянула телегу. Мы выбрались из своего укрытия и направились к казармам. Я обратил внимание, что на земле около казарм повсюду валялись патроны и пустые гильзы. Но самое интересное было в том, что были они как наши советские со шляпкой по краю, так и немецкие с выемкой в виде ободка.  Получается, что здесь побывали как наши, так и немецкие солдаты. Обследовав траншеи и всю территорию вокруг казарм, мы ничего интересного для нас не нашли, если не считать снарядные гильзы, заинтересовавшие меня. Мы перешли на территорию казарм. Заглянув в окно выгоревшей казармы, я увидел, что потолок в ней был почти цел. И тогда я решил забраться на её чердак. Рядом с казармой стоял телеграфный столб. Вскарабкавшись на него, я перебрался на крышу, а потом через  слуховое окно пролез на чердак. Ходить по чердаку было опасно. Кое-где были проломы, обгоревшие доски, и можно было провалиться вниз. Соблюдая осторожность, я стал обходить чердак. И вот, удача!  Недалеко от края барака, под стрехой лежала винтовка. Настоящая немецкая винтовка с примкнутым штыком в виде кинжала. Именно по нему я понял, что винтовка немецкая. У наших винтовок штык трёхгранный. Выносить её я побоялся. Да и Илюше решил пока ничего не говорить. Отнес её к слуховому окну, затолкал между крышей и полом чердака и прикрыл обломками досок. Когда  выбрался на крышу, то услышал:

--Ну что, Дима, ты нашёл что-нибудь?

Илюша стоял около столба и с нетерпением в глазах смотрел вверх.

--Нет, Люша, ничего  не нашёл.

Я спустился вниз и прежде, чем покинуть казармы, стал собирать немецкие патроны.

--Зачем они тебе?

--Да, просто так. Может, пригодятся.

--А почему  ты берёшь только немецкие?

Я удивился проницательности Илюши. Это ж надо, усёк!

--Почему только немецкие? Вот. – Я поднял и несколько советских патронов.  Ильюша недоверчиво посмотрел на меня, но всё же тоже стал собирать. А когда мы возвращались домой, захватив с собой гильзу артиллерийского снаряда, я всё время думал, как найденную винтовку пронести домой, чтобы никто не увидел. Но ничего не  придумав, решил, что потом как-нибудь придумается.

Назавтра утром, когда мама ушла на работу, а Илюша ещё спал, за задней стороной барака я вырыл продолговатую ямку, чтобы туда поместилась винтовка. Застелил её куском жести, выброшенной нами при очистке пустыря, положил в неё завёрнутые в тряпку патроны и заложил сначала доской, а сверху обломками кирпича так, чтобы не бросалось в глаза. Затем я занялся поливкой огорода. А когда проснулся Илюша, мы пошли с ним в весовую мастерскую. Там  я показал Петру Ивановичу гильзу. Он внимательно её осмотрел, а потом вопросительно взглянул на меня.

--Дядя Петя, а можно  из неё сделать ступу?

--А зачем тебе ступа?

--Вот, у нас вырастет на огороде горох. Мы его растолчём. А из муки мама испечёт лепёшки. Мы так уже делали в деревне.

Он усмехнулся. Повернул ко мне гильзу отверстием вперёд.

--Не получится. Видишь, там внутри на дне выступ от капсуля?  Он не даст тебе толочь твой горох. Вот такие дела, Дима… А ты лучше сдай её в утильсырьё, хоть какие-то деньги получишь. Ведь это медь, а она высоко ценится.

--А где это «утильсырьё»?

Он подробно объяснил мне, где находится контора, в которой принимают разный металл.

--Там много чего принимают. Ты сходи туда, и сам всё узнаешь.

На стене небольшого деревянного домика с продавленной тесовой крышей висела вывеска: «Заготовительная контора «Утильсырьё»». Рядом были запертые ворота, за которыми угадывался большой двор. Сквозной проход, ведущий, как в домик-конторку, так и во двор был закрыт. Мы постучали. Дверь нам открыл пожилой татарин.  Взгляд его узких усталых глаз лениво осматривал нас.

--Што принёс? Медь? Ну, захади.

Мы прошли во двор, в котором вдоль забора кучами лежали тряпки, кости,  различные железные предметы. Отдельно лежали цветные металлы. За невысокой перегородкой – бумажные отходы. В середине двора стояли грузовые весы. Приёмщик взвесил нашу гильзу:

--Четыре кило.

Мы пошли в конторку. Там стоял стол с выдвижным ящиком и тумбой, стул. На стене висела полка с какими-то папками, а под ней лист бумаги с расценками. Из неё следовало, что за килограмм цветных металлов полагается 58 копеек, железа – 10 , бумаги – 12,  костей  – 12 копеек.     Но  в строке,  где  говорилось о костях и бумаге,  была ещё приписка  в  скобках: «с отовариванием». Приёмщик уселся за стол, вынул из ящика маленькую книжечку, с заложенной в ней чёрной копиркой, что-то в ней написал, вырвал листок и передал мне.

--Эта, каветанция.

После этого из кармана вынул деньги, отсчитал и передал мне.

--Дыва рубли пеисят капеик.

По моим расчетам он недодал мне две копейки, но я промолчал, а потом, указав на ценник,  спросил: - А что значит « с отовариванием»?

--Эта тока для кости и бумага. Талгат денги не даёт, токо каветанцию, Надёш  ларёк коло базар, даш каветанцию, палучиш  дэфицит.

Мы вышли, я показал Илюше деньги, и положил их в карман, а он вытащил из-под рубашки и протянул мне какую-то обтрёпанную, без обложки книжёнку. На первой странице было написано: «Нат Пинкертон – король сыщиков».

--Ты где её взял? Там во дворе?

--Да.  Там.  Где бумаги.  Он не видел. Я взял её, когда вы пошли в контору.

Как давно я не держал в руках книгу. Там, в деревне была всего одна книга, подаренная мне моим бездомным другом, Асхатом. «Крошка Доррит».  Я перечитывал её много раз и знал содержание почти наизусть. А  теперь я смогу снова, как когда-то, окунуться в жизнь героев книги, пожить их жизнью с их проблемами и заботами, так непохожими на наши. Вот почему, когда мы вернулись домой, я тут же открыл первую страницу, и начал читать. Но возмутился Илюша.

--Почему ты молчишь? Что ты там читаешь? Я тоже хочу знать.

Пришлось читать вслух. Мы погрузились в то, что происходило на страницах книги. Нас восхищала смелость и находчивость знаменитого сыщика и его друга и помощника Боба Руланда. Я с удовольствием произносил такие необычные для нас слова, как метрополитен, небоскрёбы, экспрессы,  стальные наручники, револьверы, электрический стул. Многие из них приходилось разъяснять Илюше. Мы так увлеклись, что не заметили, как с работы пришла мама.

Следующие несколько дней повторяли один другой. Мы уходили к казармам, забирали гильзы не только от артиллерийских снарядов, но и от винтовочных патронов, и относили их Талгату.  Получив причитающуюся нам сумму, мы возвращались домой и погружались в чтение. За это время Илюше удалось раздобыть ещё две книжки: «Как закалялась сталь» Николая Островского и один томик романа «Отверженные» Виктора Гюго. Так продолжалось до тех пор, пока не истощился запас гильз около казарм. Я подсчитал общий доход от этого мероприятия. Оказалось, что мы заработали 67 рублей и 37 копеек. И тогда я решил поощрить своего верного помощника, Илюшу, чем-нибудь вкусненьким.  Мы пошли с ним на базар. День был не базарный. Народу было немного. Но на прилавках всё же кое-что можно было выбрать. Я купил тульский пряник и два леденцовых петушка на палочке.  Пряник разломил. Больший кусок я передал Илюше. Пряник был твёрдым, и после того, как мы его съели, захотелось пить. Ещё когда мы ходили по базару, я обратил внимание, что какая-то пожилая женщина стояла у прилавка  с оцинкованным ведром и стаканом и предлагала всем, проходящим мимо неё, попить воды.  Сейчас, когда мы нашли её и попросили воды, она ответила: - «Рубль стакан». Пришлось раскошелиться ещё и на воду. Но уже тут я сделал расчет, что за одно ведро воды она может заработать больше чем тридцать рублей. И тогда у меня родилась мысль, что и нам тоже можно таким образом зарабатывать деньги. И это будет проще, чем сдавать медь, тем более что её ещё надо было где-то найти. А воду и искать не надо. Набирай в колонке, сколько хочешь. Я поделился своей идеей с Илюшей, и он с энтузиазмом принял её. У него даже загорелись глаза в предвкушении предстоящего такого простого заработка.

--Только давай так, я буду продавать, а ты – получать деньги. Хорошо?

Первый свой выход на базар мы решили сделать в воскресенье. В этот день там всегда много народу. Я нёс ведро с водой, а Илюша – кружку (у нас не было стакана) и фанерку, чтобы закрывать ведро от пыли. Мы ушли в другой конец базара, чтобы быть подальше от той тётки, которая тоже продавала воду, нашли свободное место. Илюша остался у ведра, а я отошёл чуть в сторону и наблюдал за тем, как у него идет процесс торговли. День был жаркий, и  люди довольно часто обращались к Илюше. Я периодически подходил к нему, забирал выручку и отходил снова.  А Илюше его роль очень нравилась. Он выкрикивал своим детским голоском: - «Кто хочет пить, подходите! Кружка воды стоит всего один рубль».  Когда воды в ведре оставалось меньше половины, к Илюше подошёл мужик, смутно знакомый мне, и с ним блатного вида пацан года на два старше меня.  Кепка его была повёрнута козырьком назад, а во рту блестела блестящая фикса. Мама таких мальчишек всегда называла шпаной. Я сразу почувствовал какую-то угрозу и подошёл поближе к Илюше.  Мужик почти ласково, с иронией в голосе, сказал:

--Ну-ка, мальчик, дай ему водички. – Он указал на сопровождавшего его пацана,  -   ему очень пить хочется.

Он сделал ударение на слове «очень».

--Кружка  - рубль.

--Будет тебе и рубль. Не беспокойся.

Иллюстрации:  Sima Rayskin

 

Илюша, молча, подал им кружку с водой, а затем оглянулся на меня. И я увидел в его глазах тревогу. Видимо, он тоже что-то почувствовал. Шпанёнок выпил часть кружки, а потом вдруг выплеснул остаток воды в лицо Илюше и, сделав угрожающий вид, прошипел: - «А ну-ка убирайся с базара. И чтобы больше я тебя тут не видел». Я подошёл к Ильюше, ничего не говоря, взял у него ведро и вылил остатки воды на землю, вытер его лицо, и мы ушли с базара. И только теперь Илюша заплакал от обиды и унижения, на которые мы не в состоянии были ответить. И вдруг я вспомнил, откуда мне знакомо лицо этого мужика. В тот день, когда прошлый раз мы были на базаре, и пили воду у пожилой женщины, он стоял рядом с ней, и они о чём-то разговаривали. Всё стало ясно. Нам была ещё не под силу конкуренция. Обидно было за Илюшу. Это ж надо, так поступить с мальчишкой, которому ещё нет шести лет…Стоп!  Как нет шести?  Я стал думать и вспомнил. Ведь у него завтра будет день рождения. Когда мы отнесли ведро домой, я посчитал, сколько мы заработали на воде.  Оказалось двадцать три рубля.  И тогда я сказал ему:

--Пойдём снова на базар.

--Зачем?

--Нужно. Потом увидишь.

Он был заинтригован, но пошёл. Мы прошли мимо тётки, торговавшей водой. Ни мужика, ни шпанёнка  рядом с ней не было. Подойдя к рядам, где торговали всякой всячиной, я сказал ему:

--Ты сегодня заработал целых двадцать три рубля. Будем считать, что это твои деньги. А ведь тебе завтра исполнится шесть лет. Так что выбирай, что бы ты хотел иметь на свой день рождения.

--Что, на все двадцать три рубля?

--Можно даже больше. У нас ведь осталось ещё от утильсырья.

Домой мы принесли литровую бутылку хлебного кваса, маленькую пачку американского печенья, и грамм двести конфет – ирисок в кулёчке. Всё это мы спрятали до завтра.  Пусть это будет сюрпризом для мамы. Но мама сама сделала нам сюрприз. Она принесла маленький пакетик какао, бутылку молока, куриные потроха и полбуханки белого хлеба. Я уже не помнил такого вкусного и сытного обеда, какой был  в этот раз на Илюшин день рождения. Но настоящий сюрприз был в конце ужина.  Мама вынула из своей сумки листок бумаги, подняла его над головой.

--А это главный подарок!  С первого числа ты пойдёшь в детский садик. Там будет нормальное трёхразовое питание, ты познакомишься с другими детьми и, возможно, там ты найдёшь себе друзей.

До начала учебного года оставался ещё целый месяц. Отсутствие моего напарника несколько ослабило мой интерес и энтузиазм  в деле обследования города и его окрестностей. Присутствие рядом Илюши  делало меня более решительным и настойчивым. Он был для меня катализатором моих устремлений. А сейчас у меня пропал интерес к поискам. Я больше стал заниматься огородом. Уже зацвела картошка, появились завязи огурцов, вдоль забора поднялись подсолнухи, покачивая ещё небольшими, пока ещё зелёными головками. Я с любопытством наблюдал, как буквально ежедневно там что-то изменялось. И казалось, что ничто другое меня больше  не интересует.  Но иногда во мне вдруг просыпалась прежняя страсть к поискам.  И вот в один  из таких  дней я решил пройти вдоль полотна железной дороги в конец города. После того, как мама ушла на работу, а Илюша – в садик, я отправился к станции. От неё я и начал свой путь. Железную дорогу от города отделяла довольно широкая лесополоса. Двигаясь по ней я натыкался  на осыпавшиеся окопы, в которых  валялись винтовочные патроны и гильзы, на воронки от бомб. В одной из таких воронок я обнаружил полу-засыпанную, уже прихваченную ржавчиной немецкую каску. Ближе к концу моего путешествия я увидел остатки армейского блиндажа. Брёвна, использовавшиеся для наката (крыши блиндажа) отсутствовали. Видимо были унесены  местными жителями.  И остались только их следы.  Лес кончился, и я вышел на большую поляну. Здесь проходила просёлочная дорога, и был переезд через железнодорожные пути. А на краю поляны высилась целая гора костей.  Почему именно здесь они были собраны в кучу, я так и не узнал. Но это меня не очень интересовало. Главное, что они здесь были и представляли для меня новый  источник доходов. Назад я пошёл по просёлочной  дороге. Я хотел разведать путь от города до этой поляны. Метров через пятьдесят я уткнулся в развилку. Влево дорога вела в какую-то деревню, а правая сторона упиралась в окраину города. Вернувшись в город, я нашёл тот ларёк, о котором мне говорил Талгат.  В окне висела табличка: «Ушла на обед». Я решил подождать  и пошёл прогуляться по базару. Когда  вернулся, то увидел, что табличка снята. Я постучал в окошко, оно раскрылось, и передо  мной всплыл обширный бюст и нижняя часть лица хозяйки ларька. Остальное не поместилось в растворе окна.

--Чево надо?

Я опешил и никак не мог сформулировать свой вопрос.

--Документ есть?

--Какой документ?

--Из райисполкома.

--Нет.

--Так чево стучишь?

--У меня есть квитанция из Утильсырья от  Талгата. Я сдавал ему кости, и хочу узнать…

--Ну, так давай квитанцию, - перебила она.

--У меня она не с собой. Но я хотел узнать, на что можно отовариться у Вас, и какая  у них цена.

--Ой, колготня с тобой! – Она оторвала кусок  газеты и поверх текста что-то стала писать. Потом протянула его мне и захлопнула окно. На листке было написано:

Мыло хоз. 1 кус.  2 руб 30 к

Тетрадь  школьн.  40 коп 1 шт

Тетр. общ. 1руб

Соль 1 кг  1 руб 20 к

Сода   1 кг 4 руб 80 к

Я вернулся на базар. Меня интересовали цены на рынке за  товары, которые были в записке. Не всё, что было в ней, я нашёл на прилавках. Но и этого было достаточно, чтобы решить, каким товаром выгоднее всего отовариваться. Придя домой, я отыскал старый мешок, в котором  мы когда-то везли гороховые лепёшки, и отправился за костями. Наполнив мешок, взвалив его на спину, я понёс первую порцию в «Утильсырьё». Нужно было пройти более двух километров. Кости больно давили на спину. И когда я принёс их Талгату, выяснилось, что они весят всего шесть килограмм.  Отоварив квитанцию в ларьке, я получил шестьсот грамм соли. Соль на базаре стоила 15 рублей стакан. Таким образом, я прикинул, что мой заработок составит около сорока  рублей, чуть больше, чем выручил Илюша за воду. Я понял, что так не натаскаешься, нужно искать какое-то другое решение. Первое, что пришло в голову – нужна тачка. Но где её достать? Так у меня появилась ещё одна проблема. Первой же проблемой, которая нет-нет да и всплывала в моей голове, как перенести запрятанную в казарме винтовку домой…

Начались занятия в школе. Многие из учеников нашего класса не были знакомы друг с другом. Моим соседом по парте оказался Василь Тищенко, на три года старше меня и на голову выше. Из-за пышной светло-рыжей шевелюры, его голова казалась большой.  Щёки возле носа и сам нос утыканы множеством веснушек. Из под белесых бровей смотрели на мир серые ироничные глаза.  Мне всё время казалось, что он знает что-то такое, что мне  не доступно. Мы с ним сразу подружились.  Во время оккупации его семья оставалась в деревне, «под немцем», и всё это время он нигде не учился. И вот пришёл в шестой класс почти шестнадцатилетним парнем. Прошло какое-то время, и мы все в классе перезнакомились. У меня появились ещё друзья кроме Василя.  На почве всяких  игр и забав  я подружился с Толиком Черняховским  и Вовкой  Горисевым.  Василь за три года войны забыл даже то, что знал. Но особенно трудно давалась ему математика. И я взялся помогать ему. Мы иногда оставались в школе после уроков, а чаще уходили ко мне домой, и там выполняли домашние задания. А он, в свою очередь, «подкармливал» меня, принося из деревни то кусок пирога, то краюху хлеба. Были у нас и разговоры на отвлечённые темы. И вот однажды, в момент откровения,  я ему рассказал о своих проблемах, чем очень заинтересовал его. Он почти сразу предложил решение.

--Давай так: ты мне отдаёшь винтовку, а я возьму в колхозе лошадь и перевезу все твои кости в «утильсырьё».

--А зачем тебе винтовка?

--А я буду охотиться на зайцев, на лис. Там, около нашей деревни, в лесу. Сделаю из неё обрез, чтобы можно было спрятать под фуфайку, и буду ходить на охоту. Может, когда и тебя позову.  Если ты захочешь.

--Василь, но ведь я тоже хотел пострелять из неё. Я никогда ещё не стрелял. А у меня уже есть немецкие патроны и место, где я хотел прятать винтовку.

--А где ты будешь стрелять? И как ты с ней пойдёшь по городу? Тебя ведь сразу арестуют.

Да, я как-то не подумал об этом. Но ведь очень хотелось пострелять из настоящей винтовки.

--Слушай, а я постреляю у нас дома. Комната у нас длинная. Я с винтовкой залягу в одном конце, а цель поставлю в другом.

Василь усмехнулся, задумался, некоторое время молчал, а потом сказал:

--Ну, хорошо. Давай так. Я сегодня ночью схожу за ней, положу в твоё «место», а через неделю заберу. Только, когда будешь стрелять, вытащи из патрона пулю, а вместо неё затолкай  какую-нибудь деревяшку, а ещё лучше, горох.  С пулей опасно.

На этом и порешили, а на завтра, когда я пришёл из школы, винтовка уже лежала в моём тайнике. Василь выполнил своё обещание.

Почти всю следующую неделю, придя из школы, и, что-нибудь перекусив, я устанавливал  в одном конце комнаты мишень, чаще всего консервную банку, ложился на пол в другом её конце и стрелял! После каждого выстрела, подбегал к мишени и радовался, если на ней появлялась новая вмятина. Так я расстрелял почти все патроны, которые были у меня. Осталось только два патрона, давшие осечку, видимо отсыревшие. И я решил их подсушить. Печь была ещё тёплой после того, как её топили ещё с вечера. Я положил патроны на решётку в поду печи, закрыл дверцу. Подождав пару минут, я приоткрыл её, и в этот момент раздался взрыв, и в моё лицо впились частицы пороха. Я закрыл печь и бросился к зеркалу. Мои глаза были красными, а щёки и лоб были утыканы  чёрными точками. Я стал выколупывать порошины, впившиеся в лицо. Я боялся последствий. Но, слава Богу, всё обошлось. Я снова открыл, но уже с предосторожностью, дверцу печи, и снова раздался взрыв. Это взорвался второй патрон. Так закончились мои тренировки с применением боевого оружия. А ровно через неделю, как мы и договорились, винтовка исчезла из моего  тайника.

Была ещё одна история с Нат Пинкертоном. Однажды, когда я рассказал на перемене Вовке Горисеву одну из историй знаменитого сыщика, он попросил меня дать ему эту книжку почитать. Когда через пару дней перед уроками он вернул её мне, книжкой заинтересовался Василь. Он читал её во время уроков, положив книжку на колени, и на переменах, оставаясь в классе. Начался урок истории, но Василь так увлёкся, что ничего не замечал и продолжал читать. Он не увидел даже, когда к нашей парте подошёл Яков Зосимович, который вёл у нас урок истории.  Очнулся лишь тогда, когда книжка оказалась в руках учителя.

--Чем же мы занимаемся на уроке истории?  Ого, Нат Пинкертон! Интересно! Итак, мы читаем запрещённые книги. Где ты взял эту книжку?

Василь молчал. Он опустил глаза, его  лицо налилось краской так, что не стали видны даже веснушки, густо усеявшие его лицо.

--Ну что ж, молчим? Я забираю эту книгу.

Василь резко поднял голову.

--Нет! Это не моя книга. Я должен её отдать.

--Тогда скажи, чья эта книга? Кто у нас в школе распространяет запрещённую литературу? Мы у него выясним, как она попала к нему. Молчишь. Так может, ты об этом расскажешь на педсовете? А пока я изымаю её.

Василь, весь красный, напряжённый, не поднимая глаз, уставился в парту и молчал. Раздался звонок на перемену. Яков Зосимович ушёл из класса, унося с собой  мою книжку. Василь посмотрел на меня виноватыми глазами, но я не был обижен на него. Тем более, что он не выдал меня и, как я точно знал,  не выдаст.  Мы ждали последствий этого инцидента. Но их не последовало…

В один из февральских дней мимо нашего дома два милиционера провели мужика в старом серого цвета крестьянском зипуне, подпоясанном верёвкой, в солдатской шапке-ушанке с одним опущенным ухом и связанными впереди руками. Разнеслось: «Поймали полицая». Говорили, что в лесах скрываются бывшие полицаи, и что местные жители сочувствуют и даже помогают им. Мне было не понятно, чем вызвано такое отношение к ним. Ведь они служили нашим врагам. А теперь я увидел одного из них. Я смотрел на него, на его отрешённый, потерянный взгляд, и мне почему-то стало жалко его. И вскоре после этого, когда мы с Василём сделали уроки, и он стал собираться домой, я спросил у него:

--Василь, а в вашей деревне тоже были полицаи?

--Ну, были. А почему ты спрашиваешь?

--И они служили немцам? Были предателями?

Он покачал головой, усмехнулся. Положил на пол  свою сумку со школьными тетрадями, подошел к окну ,стал смотреть через него, а потом, не оборачиваясь, сказал:

--Знаешь, Дима. Тут не всё так просто. Да, среди них были и такие, что старались для немцев. Но большинство делали только вид. А куда им было деваться. Назначили. Откажешься, пойдёшь под расстрел. Вот и у нас в деревне старостой немцы назначили старика Кузьму Федотыча Седых, а он уже сам подобрал себе парней: Кольку Чёрного и Петьку Ильина. Они числились у него полицаями. Кузьма Федотыч хитрый был мужик. Казалось, что он действительно служит на немцев. Он собирал по дворам продукты для немцев, ставил на постой по избам,  когда, бывало, они останавливались в нашей деревне. И если бы всего этого он не делал, то многие в нашей деревне уже были бы на том свете. Он думал о людях. Теперь я точно знаю, что он был даже связан и с партизанами. Когда пришли наши, парни сбежали, побоялись, что их арестуют. И где они сейчас, никто не знает. А Кузьма Федотыч остался. Так его сразу же и забрали, не разбираясь, на кого он  работал, на наших или на немцев. Пытались кое-кто вступиться за него, так их самих чуть не посадили.

--Ну ладно, крестьяне. А партизаны могли подтвердить.

--Какие партизаны? Часть из них ушли вперёд с нашими войсками, а те, что остались, боялись за свою шкуру. Иди, докажи, что  ты сам был в партизанском отряде. Это они против немцев были смелыми. Да и кто их слушать будет?

Василь поднял свою сумку, закинул за плечо. – Вот такие дела, Дима.

Когда он ушёл, я вспомнил про винтовку.  Для кого Василь взял её?...

А в марте, на весенних каникулах к нашему бараку подъехала подвода. Управлял ею Василь. Он позвал меня.

--Поехали, отвезём твои кости.

Я обрадовался. Забрался на телегу, и мы поехали к той, разведанной мною поляне…

Талгат был потрясён, когда мы въехали  во двор «Утильсырья» на нашей телеге, наполненной доверху костями. В его глазах застыл испуг. Он махал руками, мотал головой и  кричал:

-- Вай! Вай! Пачиму так многа?  Нельзя так многа.  Адин человек – так многа. Там, - он показал куда-то наверх, - думать, взятка.  Моя не хочет тюрма. Моя вазьмёт, но мало. Тридцат кило. Всё!

Я растерялся. Василь слез с телеги, подошёл к Талгату.

--Да не суетись ты. Что ты перепугался? Ты должен принимать, вот и принимай. Сейчас  подумаем и решим, как быть. Пойдём в контору.

Талгат смотрел на здорового парня, стоящего перед ним, и заметно приутих, но видно было, что беспокойство не оставило его. В конторке Талгат уселся за свой стол, Василь – напротив, на единственную табуретку, а я остался стоять  у двери.

--Сколько ты можешь принять от одного человека?

--Толька тридцат кило.

--Ну, вот и хорошо. Нас двое – значит, шестьдесят килограмм. Два разных человека – две разные квитанции. А на остальное ты просто напишешь бумажку, сколько ещё осталось. А потом, примерно через полмесяца, ты снова  дашь ему квитанцию на тридцать кило. И так, пока не рассчитаешься. Понял?

--Нет. Как моя верит тебе?

--Почему тебе нужно верить нам. Мы выгрузим все кости у тебя. Это мы тебе верим, что ты нас не обманешь и за всё расплатишься.

Талгат долго качал головой, что-то бормотал по-татарски,  обдумывал. Сомневался. Мы ждали. Наконец, что-то решив, сказал:

--Простой бумажка, да?

--Конечно, даже без подписи.

Талгат вздохнул, и мы вернулись во двор. После взвешивания оказалось, что мы привезли  двести тридцать четыре килограмма костей. Когда мы выехали со двора базы и поехали к ларьку, чтобы сразу получить по квитанциям соль, я спроси Василя:

--Слушай, Василь, а если он нас обманет и больше не даст никаких квитанций?

--Пусть попробует не дать. Побоится. Ему же будет хуже. Ты не волнуйся. Всё будет  в порядке.

***

Закончились каникулы. Мы продолжали учиться.  Наступил май. Однажды утром, когда мы ещё спали, к нам  кто-то громко постучал в дверь. Мама, накинув на себя свой старый ситцевый халат,  открыла дверь. На пороге стоял Пётр Иванович.

--Александровна, вы всё проспали. Победа! Немцы капитулировали!

А потом был солнечный радостный день. В школе отменили занятия. Все собрались во дворе на митинг. Трибуной было крыльцо школы. У всех были счастливые лица. Выступал директор школы Степан Сергеевич, завуч Яков Зосимович. Потом все кричали: - «Да здравствует Победа!» «Да здравствует товарищ Сталин!» « Ура!».  Отмечали Победу и в маминой конторе. И даже пели песни, громко, так что на улице было слышно: «Вставай страна огромная», «Синенький скромный платочек». А вечером, когда я уже лежал в постели, но ещё не спал, я видел, как мама, сидя на краю кровати в ночной сорочке, вытащив заколки, высвободила волосы, и они каштановым водопадом упали вниз, закрыв её плечи и спину. Она в тот момент представилась мне русалкой, но из каких-то южных, жарких, неведомых мне морей. А потом достала деревянную шкатулку, вынула фотографию, где они были сняты вдвоём с отцом ещё совсем молодые, долго смотрела на неё, а по её щекам медленно сползали слёзы…

Незаметно быстро подступило лето. Каникулы. Я много времени проводил со своими друзьями, Толиком Черняховским и Вовкой Горисевым.  Но не было с нами Василя. Исчез на всё лето в своей деревне.  А я каждый раз вспоминал его, когда, приходя периодически к Талгату, неизменно и без каких либо сложностей получал очередную квитанцию. А мою бумажку, где была указана величина его долга, он заменял на другую, с уменьшенной цифрой. От нечего делать мы шатались по городу. Вовка принёс карты, мы играли в «дурака». Чем ещё заняться, мы не знали.

Как-то утром, когда мама ушла на работу, а Ильюшу отвели в садик, пришёл  Толик и принёс с собой книгу в твёрдом потёртом переплёте: - «Самоучитель шахматной игры», изданную  ещё до революции, с «ятями» в конце слов. Автор – некто Шифферсъ. В книге было три раздела:  «Подготовительный», «Курс дебютов» и «Концы». Познакомившись с первым разделом книги, нам тут же захотелось попробовать свои силы на практике.  Но не было у нас, ни шахматных фигур, ни доски. Целый день мы потратили на придумывание, чем можно их заменить. Доску мы начертили на куске картона. Пешки нам заменили маленькие чёрные и белые пуговки, которые принёс с собой предусмотрительный Толик. Короля и королеву нам заменили  гильзы от зенитных патронов. Только  королеву мы украсили короной в виде деревяшки, забитой в горлышко гильзы. Офицерами служили гильзы от винтовочных патронов. Сложнее было с конями. Но, в конце концов, и это препятствие было преодолено. Целыми днями Толик торчал у нас дома. Он даже приносил с собой что-нибудь съестное, чтобы не ходить домой на обед, так как я предложить ему, конечно, ничего не мог. Иногда с нами сидел Вовка Горисев, но шахматы его не увлекли. Он скучал, зевал, звал нас куда-нибудь, но мы были увлечены игрой, и он, послонявшись около нас и, не найдя для себя никакого занятия, уходил. Но недели через две всё закончилось. Семья Толика уезжала в Вязьму. Там жили их родственники. Толик забрал с собой «Самоучитель», а «шахматы» достались мне. Я был огорчён. Зато Вовка был доволен. Он явно ревновал меня и к Толику, и к шахматам. А теперь я был в полном его распоряжении. Мы  снова играли в «дурака», бродили по городу. Однажды во дворе одного из домов по другую сторону железной дороги  мы увидели, как группа мальчишек из нашей школы во что-то играют. Мы подошли поближе. Как мы потом узнали, это была игра на деньги, в «чику». Правила игры очень были простыми, и мы быстро разобрались в них. Каждый из участников игры выкладывал монеты в десять, иногда в двадцать копеек. На земле проводилась черта. Собранные монеты складывали столбиком в середине черты на кон, решкой наверх.  А затем, по очереди, отступив на отмеченное расстояние, бросали биту так, чтобы она оказалась как можно ближе к этой черте. Битой служил круглый металлический диск небольшого диаметра. Тот, у кого бита падала ближе всех к черте, начинал игру. Он битой разбивал весь кон. Задача состояла в том, чтобы перевернуть монеты на орла. Если это удавалось, то играющий забирал перевернувшуюся монету себе и продолжал игру. Если же не получалось, то он передавал биту следующему игроку, который тоже пытался перевернуть оставшиеся монеты. Разобравшись с правилами игры, мы  во дворе у нашего барака стали тренироваться. Шайбу  дал нам Пётр Иванович из своих запчастей. Очень скоро мы научились бросать биту так, что она падала близко к черте или даже на саму черту. Переворачивать монету с решки на орла оказалось не так просто.  Но и этому в конце концов мы научились. Нужно было бить по краю монеты с оттяжкой. Теперь настало время применить наши умения на деле. Нужна была компания. Мы уже собирались пойти через переезд к тем ребятам, у которых однажды уже были. Но в один из таких дней прибежал Вовка и сообщил, что совсем недалеко здесь, за школой, на пустыре тоже есть группа ребят, играющих в «чику». Захватив сколько-то монет и нашу биту, мы отправились на первое наше «испытание».

Заправилой в той кампании был Витька Шкира,  второгодник в восьмом классе. Мало кого в то время оставляли на второй год. Сочувствовали, война. Старались помочь, вытянуть. Но Шкира был особый случай. Когда мы с Вовкой подошли, он стоял на коленях в окружении ещё четырёх пацанов и собирался разбивать кон. Увидев нас, он опустил биту и снизу искоса, прищурив один глаз, спросил:

--Что пришли?  Смотреть или  играть?

Вовка побаивался Шкиру, а потому молчал. Отвечать пришлось мне.

--Видно будет, может и сыграем.

--А деньги есть?

--А какая игра без денег?

--А ну, покажь.

Мы вынули из карманов свои монеты.  Витька  презрительно усмехнулся.

--И это всё?

--Пока всё. Надо будет, принесём ещё.

--А если проиграете, не побежите жаловаться мамке? – с издевкой в голосе спросил Шкира. Окружавшие его ребята громко и обидно засмеялись. Мы молчали.

--Ну ладно, примем их? - полувопросительно, а скорей как своё принятое решение, заявил он.

--Примем, - раздался одинокий голос. Это был наш одноклассник Мишка Суханов, по прозвищу «Судья». Так его все звали, потому что его отец был районным судьёй. Жил он недалеко от нашего барака, в трёхэтажном кирпичном доме под названием «Дом партактива».

Первое время мы больше проигрывали. Сказывалось волнение, да и никак не могли приспособиться к другой бите. Играть же нашей битой Шкира не разрешил. Но прошло несколько дней, мы освоились и стали уходить домой с прибытком. Но однажды, в самый разгар игры, нас «накрыл» директор школы Степан Сергеевич. Он был очень возмущён, что мы, «советские школьники,  в то время, когда в стране разруха, вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным, играем в игру, которая позволяет одним наживаться, за счёт других».

--А тебе Шкиратов мало того, что тебя оставили на второй год? Ты хочешь, чтобы  вообще исключили из школы?

Как-то так получилось, что мы перенесли игру на пустырь за нашим огородом. Сначала играли втроём: Вовка, я и Судья. Потом к нам присоединились ещё ребята.  Но не было среди них Шкиры. Эта игра стала мне приносить доход. Часть монет я оставлял для следующей игры, а из числа менее повреждённых от ударов по ним битой я стал собирать коллекцию. Эту идею мне подсказал Пётр Иванович.

--Ты складывай их по номиналам и по годам выпуска. Если попадутся царские монеты – тем более. Сейчас они ничего не стоят, а пройдёт время, они станут редкостью, и их цена во много раз возрастёт.

Он принёс из дома  серебряный полтинник с профилем царя Николая l, а также несколько царских медных монет.  – Это тебе для  зачина, -- сказал он, передавая их мне.

Так незаметно подошла осень. Небо стало хмуриться, зачастили мелкие дожди. Редкий день между облаками выныривало солнце и тут же уходило куда-то в  серую глубину туч. Развезло немощёные дороги. Начались занятия в школе. Хорошо ещё, что она находилась недалеко от нашего барака, а то не знаю, как бы я добирался до неё в моей дырявой обуви. В первый день занятий не появился в классе мой сосед по парте, Василь. Не пришёл он и на следующий день. Я уже соскучился по нему, так ждал нашей встречи. Но его всё не было. А потом мы узнали, что Василя арестовали за связь с беглыми полицаями. И тогда я вспомнил и наш с ним разговор, и немецкую винтовку. Эх, Василь, Василь, верный мой друг! Знать бы  мне тогда… Да и  что б я смог сделать? Вот, целое лето прошло. А вспоминал я его, когда к Талгату за квитанцией приходил, да и то, на мгновение, краем сознания. Где ты сейчас, Василь?.. Мой преданный рыжий друг. Как мне тебя не хватает…

В середине сентября Талгат полностью рассчитался со мной. В общей сложности у меня собралась приличная сумма, больше тысячи двухсот рублей. А я ещё не решил, на что потратить её. Радовало, что есть какой-то запас.  Мама знала об этих деньгах, но ничего не говорила. Так, между прочим, как-то сказала, что приходит зима, а у нас ничего не заготовлено. Как протянем эту зиму? И всё. Жалко было мне расставаться со своим «богатством».  Но куда денешься. Придётся. И когда я ей сказал об этом, она обняла меня за плечи, потрепала мои волосы.

--Спасибо сынок.  Я, конечно, возьму их у тебя, но только в долг. А когда немножко оправимся, верну. Договорились?

А в феврале пришло извещение, что наш отец, «находясь на фронте Великой Отечественной войны, пропал без вести в августе 1941 года». И ушли все надежды. Мама как будто застыла. Обычно весёлая  и уверенная в себе, она мало говорила, перестала шутить, и вроде ростом стала пониже. А надо было жить дальше. Пошёл в школу Илюша. Я окончил седьмой, а потом и восьмой класс.  Война давно закончилась, а жить не стало легче. А в декабре поползли слухи, что ожидается денежная реформа, что денежные знаки будут заменены на новые, во много раз меньшие. Люди стали вкладывать свои сбережения во что-то более существенное. Скупалось всё, что можно было ещё купить. Но у нас такой заботы не было, как не было и  сбережений. А когда, наконец, в газетах появилось постановление о денежной реформе, выяснилось, что денежные знаки меняются один к десяти. Обмену подлежат любые накопления, кроме разменных монет.  Так что моя коллекция сразу стала дороже в десять раз. Сбылось то, о чём говорил мне Пётр Иванович, пусть не совсем так, как он предсказывал, но сбылось. Были отменены карточки. Теперь можно было просто покупать продукты в магазине, сколько захочешь. Нужны были только деньги. В городе открылся и промтоварный магазин. Люди приходили посмотреть на выставленные товары, но мало кто мог позволить себе что-то купить – цены кусались.

Первый раз за все военные и послевоенные годы мы отмечали Новый год.  Вечером пришёл поздравить нас Пётр Иванович, принёс банку ситро, пачку печенья и бутылку вина.  Мама поблагодарила его, но от вина отказалась и не пригласила его остаться, хотя, как мне казалось, он именно  этого хотел. И он ушёл, унося с собой бутылку. Мы сидели втроём за столом. Пили ситро, ели пирог, начинённый творогом, который мама испекла ещё утром, а на закуску был настоящий чай с печеньем.  Мама была весёлой, рассказывала нам разные истории из своей жизни, строила планы на будущее. Мы вместе пели какие-то песни. А потом мама,  взяв Илюшу за руки, стала кружиться с ним по комнате. Илюша был в восторге, его глаза сияли. А я был рад и за маму, и за Илюшу, и верил, что всё плохое осталось где-то позади.

Прошли зимние каникулы, а за ними уже проглядывал февраль, когда у мамы был день рождения. Не просто день рождения, а юбилей. Ей исполнялось сорок лет. Мне очень хотелось её чем-то порадовать. Этой своей задумкой я поделился с Илюшей, и он с радостью поддержал меня. Мы пошли в промтоварный магазин. Много чего было на  его полках, но всё было ужасно дорого.  У меня осталось немного денег от продажи соли, но их не хватило бы даже на простые женские чулки. И тогда я решился. Зачем мне нужна моя коллекция монет? Проживу и без неё. Когда я сказал об этом Илюше, он с недоверием в голосе спросил:

--И что, ты хочешь всю коллекцию отдать? А тебе не жалко?

--Жалко, Люша, конечно жалко. Но я подумал, что такую коллекцию я и потом соберу.  Зато сейчас мы сможем сделать подарок маме. Вот она обрадуется.

--Да,  и удивится.  Для неё это будет неожиданно.

--Это будет сюрприз! Ну, так что? Сделаем ей сюрприз?

--Сделаем! – взмахнув руками, и даже подпрыгнув, радостно закричал Илюша. А потом, вдруг посерьёзнев, спросил: – А что мы купим?

--Вот сейчас и выберем. А потом посчитаем, сколько у нас есть, и, если хватит, купим. Пошли в магазин.

Выбрали мы белый пуховый платок. И денег хватило, и даже ещё немного осталось. Продавщица, молодая женщина, долго считала наши монеты, складывая их кучками по десять штук разных наименований. Сбивалась, снова пересчитывала. Смеялась: - Где вы столько насобирали?

Когда я взял в руки платок и почувствовал его нежность, то понял – это то, что маму по- настоящему порадует.

--А завернуть?

Она подала нам газету. В газету такой платок? Нет! Мы подошли к полке канцелярских товаров, но и там ничего подходящего не увидели. И тогда мы купили обыкновенную папку, на которой большими буквами было написано: «Дело». А ещё – краски на овальной картонке и кисточку.

Дома мы закрасили  слово «Дело», а сверху Илюша неровными буквами написал: «Нашей маме!» и поставил большой восклицательный знак. А внизу –«40». Мы с трудом затолкали платок в папку, завязали тесёмки и спрятали под подушку.

Вечером пришли гости, мамины сотрудницы и директор комбината.  Пётр Иванович принёс из своей мастерской верстак, удлинив им наш стол. Мама накрыла его простынёй. Расставила вино и угощения.  Каждый гость вручал маме подарок, в основном это были продукты. Но были ещё и бусы, и даже серёжки (от Петра Ивановича). И тогда Илюша, вытащив из-под подушки нашу папку, передал её маме. Мама поцеловала Илюшу и посмотрела на меня благодарными глазами, но открывать папку не стала, а положила её на кровать.  А когда гости ушли, мама развязала тесёмки и ахнула.

--Вы, что, ограбили банк?  Где вы взяли столько денег? Он ведь очень дорогой.

И тогда Илюша ей всё рассказал. Мама села на кровать, посадила нас рядом, обняла  с двух сторон. Повлажнели её глаза, и, слегка раскачиваясь, как бы для себя, проговорила:

--Какие у меня  дети растут! Спасибо вам!

А назавтра утром, когда мы собирались, кто на работу, кто в школу, мама, обращаясь ко мне, сказала:

-- А ты у меня стал настоящим коммерсантом.