Возвращение

--Доброго пути тебе, Алексанна.  Уезжаешь? Ну, с Богом! Не обижайся, коли что было не так. Жизнь есть жизнь, в ней всяко бывает.  Жизнь, то вон, какая, тяжёлая. Война… А глянешь по-другому: не будь войны, никогда бы и не встренулись. Доброй ты была работницей. Работящей. Не гнушалась никакой работы, хотя и могла. Имела на то право.  Нинка будет не то. Она уже счас  говорит:  --«В поле не пойду. Здеся делов много». А я ей, - «А как же Алексанна, ходила». Пойдёт, никуды не денется. Беда в том, что рабочих рук не хватает. А тебе спасибо, что поднатаскала её. Как-нибудь справится.

Он помолчал, погладил по крупу лошадь, глянул снизу: -  Когда устроишься, может, напишешь чего?

--Обязательно напишу. А за Нину не беспокойтесь, она способная, справится. А Вам  спасибо за всё, Василий Петрович.

--Да, было б за што.  Сама всё заработала и даже больше того. Награду б тебе, да не из чего.  Обеднели мы за эту войну. Что дальше будет? Может, выправимся. Только б война скорей закончилась.

Нас провожает  председатель колхоза, где мы прожили почти два  трудных военных года, и где мама выполняла обязанности и счетовода, и учётчицы, а иногда, особенно в страдную пору, и просто колхозницы. И даже, когда мы переехали жить в другую деревню, в которой была школа-семилетка, мама наезжала сюда, как минимум два раза в неделю, чтобы не запустить бухгалтерскую работу в колхозе.  Василий Петрович вернулся с войны весной сорок второго года. Где-то под Вязьмой он потерял  левую руку. Мужиков в деревне совсем не было, разве только старики. Вот и стал он председателем. А сейчас  стоял около подводы, на которой мы отправлялись на железнодорожную станцию, где формировался эшелон для возвращающихся на родину. Ещё молодой мужик, но уже инвалид. Пустой левый рукав его выгоревшей гимнастёрки зажат под солдатским ремнём. Глаза много пережившего, усталого человека.  Заметное серебро на висках. Он погладил по голове Илюшу, а потом протянул руку мне.

--Ну, прощевай, мужик. Ты уже большой. Смотри, помогай мамке. Ох, трудно вам   будет! Я был в тех краях,  видел, что  натворил там немец. Ну, счастливо вам.

Тётя Поля натянула вожжи, и мы тронулись. Председатель помахал нам вслед своей единственной рукой, и пошёл в избу правления.

Тётя Поля – это наша хозяйка, у которой  два года мы снимали комнату. Да и сейчас, перед отъездом, приехав из села, где жили последние чуть более полугода, мы снова остановились у неё. За это время мы очень сблизились с её семьёй. Именно она встречала нас, когда в сорок первом году мы только приехали сюда, и вот теперь снова вызвалась отвезти нас на станцию. Все наши вещи состояли из двух узлов, да  перины. Но был ещё мешок: с гороховыми лепёшками. Нам на дорогу колхоз выделил два пуда гороха. Только горох и остался в колхозе после посевной. Рожь и пшеницу забрало государство «для фронта».  Колхозники на трудодень получали сто грамм гороха и килограмм картошки, а нам по решению правления выдали целых два пуда.  Мы по очереди с мамой толкли этот горох в хозяйской чугунной ступе. Из получившейся муки мама пекла лепёшки, стараясь сделать их по возможности сухими, чтобы дольше могли сохраниться. Вот эти лепёшки мы и везли в мешке. А ещё тётя Поля дала нам  пару десятков крутых яиц. Вот и все наши припасы.

Мы ехали мимо колхозных полей, которые когда-то обмеряла мама саженью после вспашки, чтобы начислить трудодни пахарям, мимо леса, где я знал все ягодные и грибные закутки и прогалины.  Я радовался тому, что мы возвращаемся в наш город, и всё же было немного грустно покидать те места, к которым я уже привык, где знал каждый бугорок, каждую ложбинку.

На станции стоял товарняк – крытые вагоны с отодвинутыми дверями, возле которых суетились люди, подсаживая детишек и забрасывая вещи. Тётя Поля помогла  донести наши узлы. Нам показали  вагон, в котором должны были ехать те, кто возвращался в наш город.  Вагон, судя по запаху,  раньше использовался для перевозки скота. Погрузив  вещи, мы спустились попрощаться с тётей Полей. Она поцеловала в щеку Илюшу, погладила по голове, а потом обняла  за плечи меня.

--Ну что, герой, прощевай. Не забывай тётку Полину. И дай Бог, чтобы тебе  не пришлось воевать. Худое, не божеское это дело – война.

Она обернулась к маме. Они, молча, обнялись и долго не отпускали друг друга. По их щекам текли слёзы. Я отвернулся, у меня тоже стало щипать глаза

--Спасибо тебе, Поля, за приют, за доброту. Век буду тебя поминать.

--О чём ты говоришь,  Алексанна? Мы теперича как родные. Не забывай и ты нас. Черкни строчку, когда приедешь.

--Как только устроимся, сразу напишу.

Тётя Поля ушла, а мы забрались в вагон и стали обживать новое место.  Мама сложила в углу вагона наши вещи, расстелила перину и велела сидеть на ней. А нам не терпелось  посмотреть на станцию, на поезда, которые стояли на соседних путях, на женщину в форме с двумя флажками, красным и жёлтым,  на людей, суетившихся на перроне. Жизнь в деревне отучила нас от городского шума, суеты.

--Мама, можно мы посмотрим на станцию? – это Илюша озвучил наше общее желание. Я с надеждой  взглянул на маму.

--Нельзя, - коротко ответила она.

--Мы только у двери?

--Я уже сказала. Будут люди садиться. Вы будете им мешать.

И как бы в подтверждение её слов в дверь вагона заглянула женщина.

--Скажите, это вагон для тех, кто едет в Смоленск?

Постепенно вагон заполнялся. Люди знакомились, интересовались, кто на какой улице жил до войны.  Вспоминали различные события, места. К вечеру все угомонились. А ночью поезд  вздрогнул, дёрнулся, раздался скрип напрягшихся сцеплений, и состав стал набирать скорость. Учащался перестук колёс на стыках рельс, и под эти равномерные убаюкивающие звуки я уснул. Так началось наше возвращение в родные места.

Долгих тридцать шесть дней длилось наше путешествие. И это тоже был какой-то отрезок нашей жизни, и, как в любом другом, всё было в нём: и редкие радости, и серьёзные огорчения, и ссоры, и примирения, и всё же это была жизнь с её повседневными заботами, проблемами и, главное, с надеждами.

Когда эшелон после долгого блуждания по стране, наконец, прибыл в Смоленск, мы не узнали города. Он просматривался насквозь через груды кирпича и гнутой ржавой арматуры, через пустые, холодные окна разрушенных стен. Город казался глухим и слепым. Пропала надежда на то, что сохранился наш дом, куда бы мы могли вернуться. Так оно и оказалось. Оставив на меня Илюшу, моего младшего братика, и наш скудный багаж, сложенный на привокзальной площади, которая теперь служила «залом ожидания», так как станция являла собой груду кирпича, мама пошла в городской совет, откуда принесла направление в эвакопункт районного городка Починок. И снова погрузка в поезд, но уже пассажирский, состоящий всего из четырёх общих вагонов.  Ещё шестьдесят километров, и мы на месте.

Эвакопункт представлял собой обычную рубленую избу на три комнаты и кухню на веранде в двухстах метрах от станции и пятидесяти от железнодорожных путей. Небольшой дворик с порушенным облупившимся деревянным  забором. Одна комната была пустой, неухоженной.  С потрескавшегося потолка свисала паутина. Паутина оплела и ножки железной поржавевшей кровати, единственной мебели в комнате, если не считать стоявшего в углу  на трёх ножках стола. Окна веранды наполовину были забиты фанерой и картоном, но зато там был кран, из которого капала вода, в подставленное ведро, и стоял стол с двумя табуретками. Рядом с печкой-голанкой лежала поленница дров. После знакомства с соседями мы занялись наведением порядка в нашей комнате. А потом был «ужин». В кружках, которые мы везли ещё из деревни, мама размочила остатки гороховых лепёшек. Получилось месиво, похожее на кашу, которую мы запили водой из-под крана.  Ощущение голода после такого ужина не прошло. Но мы уже к нему привыкли. Оно не покидало нас в течение всей дороги. И даже Илюша никогда не канючил, а только смотрел  голодными глазами, когда видел, что кто-то что-то ест.  И иногда это срабатывало, и люди, увидев его жадный, голодный взгляд, не выдерживали и делились с ним.

Утром, оставив нам гороховой каши в кружках, мама пошла в город на поиски работы. Мы тоже отправились на поиски чего-нибудь, что можно употребить в пищу. Обследовав, окрестности вокруг станции, мы зашли в помещение вокзала. Там в довольно большой комнате, где вдоль стен были расставлены скамейки, сидели люди, видимо, в ожидании поезда. Кому не хватило места на скамейках, сидели на своих узлах или прохаживались по проходу. Нам сразу бросился в глаза старик в фуфайке, подпоясанной тонким ремнём и в военной фуражке с надломленным козырьком. Он сидел на каком-то мешке и, расстелив на коленях тряпицу, на которой лежала краюха хлеба и ломтики сала, и ел, помогая себе острым  концом ножа. Его реденькая седая борода, скрывавшая впалые щёки, и густые такие же седые брови над блеклыми с пожелтевшими белками глазами, двигались в такт с  жевательными движениями его беззубого рта. Увидев его, Илюша вырвал свою руку, за которую я держал его, и направился прямо к старику. Он остановился напротив, маленький, худой, бледный, и неотрывно смотрел, как тот отправляет в рот очередной ломтик сала. Старик оторвался от своей трапезы и посмотрел на Илюшу.

--Шо глядишь? Небось исты хочишь?

Илюша молчал, не отрывая взгляда от тряпицы, на которой лежала еда, и вдруг по его тонкому горлышку пробежало, как конвульсия, глотательное движение.

-- Голо-одный, -  протянул дед. - Сидай, малец, рядком, чуток подкормлю тобя.

Старик подвинулся на своём мешке, освобождая местечко для Илюши. Но тот не сдвинулся с места и, молча,   жадно смотрел на еду.

--Пошто мовчишь? Мовчит, хэ!.. Так, чей же ты будешь?

--Эвакуированный, - выдавил из себя Илюша.

--А мамка есть? Оли нема?

--Есть. Она на работе.

--А ты исты хочешь? И нет, кому тоби дати. Да?

Старик покачал головой. Вытер о тряпицу нож. Отрезал от краюхи ломоть хлеба, переломил его на два куска, вложил между ними два кусочка сала и протянул  Илюше. – На, малец, заешь чуток.

Илюша схватил хлеб и, не поблагодарив старика, бросился к выходу.  Я тоже вышел. Он стоял за дверью и широко раскрытыми глазами смотрел то на меня, то на хлеб. Не верил, что такое привалило. Он протянул мне свою «добычу» и с торжествующим придыханием произнёс:

--Дима, смотри! Хлеб!

Я взял его за руку, и мы ушли за здание вокзала. Там росли кусты, и лежало несколько ошкуренных, серых от времени  брёвен. Мы уселись на них. Я взял у него хлеб, снял одну половинку ломтя, натер её салом, разломил пополам. Одну часть передал Илюше, а оставшееся положил рядом на бревне.

--Сало на пустой желудок нельзя есть, будет понос. А ты, молодец. Здорово ты его!.. Добрый дед попался.

Илюша аж засветился весь, так рад был своему успеху, а ещё больше  моей похвале. Хлеб был вкусный, настоящий, ржаной, а не из гороха. В кустах, зацепившись за ветку, висел обрывок старой газеты.  Я достал его, завернул в него оставшийся хлеб с салом, поднялся.

--Пойдём.

--Дима, давай ещё.

--Нет, Люша, пока больше не будем, надо и маме оставить. Пойдём, отнесём домой. Вечером поедим.

До дома было недалеко. Мы проходили мимо ветхого забора, которым было обнесено несколько деревянных сараев. Вдруг Илюша остановился.

--Дима, смотри!

Я посмотрел, куда показывал Илюша. Около стенки сарая, стоявшего за забором, я увидел маленькую кучку зерна. Мы осмотрелись. Никого поблизости не было. Нужно было перебраться на ту сторону забора. К счастью, недалеко мы обнаружили  доску забора, которая болталась на одном гвозде. Мы отодвинули её и протиснулись внутрь ограждённой территории. Подойдя к сараю, я понял, что это был ячмень. Когда мы стали отбирать зерно и наполнять им наши карманы, то увидели, что из щели в стенке сарая вновь посыпались зёрна. Мы отбирали, а они всё сыпались. Наполнив карманы, мы заложили щель обломком кирпича и выбрались из-за забора. Когда мы вернулись, мама уже была дома. Мы решили порадовать её нашими трофеями. Я выложил на стол хлеб с салом. Когда же мы стали опорожнять свои карманы, мама, молча, наблюдала, и на лице её появилось насторожённое выражение.

--Где вы взяли?

Я рассказал ей, как мы наткнулись на это зерно, и добавил, что, когда мы пересыпали его в наши карманы, там никого не было, и нас никто не видел. Она немного успокоилась.

--Поймите, это государственное имущество. А знаете, что бывает за кражу государственного имущества? Могут посадить в тюрьму меня, а вас отдадут в детдом. Вы этого хотите? Нет? Так вот, чтобы больше вы туда даже близко не подходили. Обещаете?

Мы дружно кивнули головами. А что нам оставалось делать? Мы очень хотели есть, и ждали, когда она что-нибудь приготовит из этого зерна.

Мама растопила печь, вынула из мешка нашу старую кастрюлю, налила в неё воды,  высыпала  ячмень и поставила на плиту.  Но немного ячменя она оставила на завтра.

--Ну что ж, будем варить кашу. Всё равно у нас ничего другого нет.  Вы очень хотите есть?  Каша долго будет вариться, а пока съешьте хлеб. Сало я оставлю на заправку, в кашу.

Она разломила оставшийся кусок хлеба – подарок старика: половину Илюше, половину мне, и кусочек себе.

--Да, настоящий хлеб!.. Это ж надо, я уже позабыла его вкус. – Она смотрела, как мы жуём наши кусочки хлеба, и улыбнулась. - А пока каша варится, я расскажу вам и о моих успехах.  Я нашла работу бухгалтера в райпромкомбинате, и  нам выделят комнату в бараке, который сейчас ремонтируется. Но есть проблема с получением хлебных карточек. Их выдают только в конце месяца, так что нам придётся самим как-то выкручиваться ещё больше недели. Ну, ничего, завтра мне должны выдать аванс, я схожу на базар и чего-нибудь куплю. Потерпите, детки. Ещё немного и, я думаю, у нас всё наладится.

А потом был ужин. Давно мы так и столько не ели. Хотя каша была пресная, (у нас не было соли) и  шелуху от зёрен постоянно приходилось выплёвывать, мы первый раз за много дней утолили свой голод. Мы так увлеклись, что маме пришлось нас остановить.

--Оставьте хоть немного на утро.

А потом мы пили чай без сахара и без заварки, но горячий.

Назавтра, когда мы проснулись, мамы уже не было. Она ушла на работу. Мы доели холодные остатки каши,  запивая её водой из чайника, и решили снова пойти на поиски. Но на этот раз удача не улыбнулась нам. Нигде и ничего мы не нашли. А меня всё время тянуло к тому сараю, но я помнил мамино предупреждение и не решался. И вдруг Ильюша, как будто понял, о чём я думаю,  попросил:

--Дима, пойдём, наберём ещё крупы.

--А ты помнишь, что мама сказала?

--А мы так, чтобы никто не увидел.

--Но мама то догадается и будет ругаться.

--А мы досыпем в тот мешочек, который мама убрала, и она подумает, что там столько и было.

Последний довод Илюши сломил моё и так зыбкое сопротивление. Мы  пришли ко вчерашнему сараю. Кирпич стоял на месте. Мы отодвинули его. Посыпалось зерно. Мы начали наполнять им наши карманы. И в это время в проходе между сараями  показалась фигура человека. Мы бросили всё, как было, и побежали, но не к эвакопункту, а к станции. Мы заметали следы.  На станции мы пробрались в самую гущу пассажиров. Отдышались. Я взглянул на Илюшу, ожидая увидеть на его лице испуг. Но его глаза сверкали озорным вороватым блеском, а на его бледных щеках проступил слабый румянец. Ему явно нравилось наше приключение.

Ближе к вечеру, когда мама пришла с работы, мы снова начали готовить кашу. Когда мама взяла в руки мешочек с ячменём, она подозрительно взглянула на меня, но я сделал вид, что меня это не касается. А она ничего не спросила, и я был рад, что не пришлось врать и притом в присутствии Илюши. На этот раз мама кашу посолила. Немного соли и ещё две картофелины она принесла с работы.

--Аванс пока мне не дали, обещали завтра. Так что, дети, придётся потерпеть ещё немного. Поедим кашу. А завтра, я обещаю. В крайнем случае, продам папины часы.

Всё, что можно было продать или обменять на еду, ушло по дороге из деревни сюда. И только папины карманные часы-луковку мама берегла как память, надеясь их отдать отцу, когда он вернётся с войны. Но, видимо, наступил такой момент, когда и с ними придётся расстаться. Так прошёл ещё один день.

Следующее утро началось с того, что рядом с нашим домом мы услышали топот  множества ног и громко раздающиеся команды. Мамы дома не было. Мы выскочили наружу. Метрах в двадцати от нас выстроилась военная колонна. Перед строем солдат с вещмешками  за спиной прохаживался офицер и что-то им  говорил. А потом раздалась команда: «Направо! Прямо шагом марш!», и колонна двинулась в сторону вокзала. Когда солдаты ушли, мы увидели, что на крайнем пути, прямо перед нами, стоит состав товарных вагонов с распахнутыми дверьми. Я понял, что из этого состава выгрузилась ушедшая сейчас колонна солдат. На полу вагонов толстым слоем лежала солома. Видимо, солдаты спали на ней.  Мы быстро съели по картофелине, сваренной и оставленной нам мамой, запили водой  и помчались к вагонам. Правда в этот момент у меня промелькнула мысль: а что же ела мама? Но нетерпение скорей обследовать оставленные без присмотра вагоны погасило эту мысль.  Я подсадил Илюшу, и мы забрались в один из вагонов, и здесь нас ждала первая находка. В углу слегка присыпанная соломой лежала жестяная баночка из-под американской тушёнки, а в ней на дне совсем немного мяса. Но как его вынуть? Баночка была узкой, края с зазубринами. Я осмотрелся вокруг – ничего подходящего. Я передал баночку Илюше, а сам спрыгнул с вагона. Назад вернулся со щепкой, которую нашёл около путей. Илюша заворожёнными глазами смотрел внутрь баночки.

--Ой, как пахнет!

Я забрал  банку, подцепил мясо щепкой и протянул  ему.

--На, попробуй. Это американская тушёнка.

--А ты?

--А мы ещё найдём.

Он раскрыл рот и зажмурил глаза. Я положил ему мясо на язык, и он тут же его проглотил.

Какое-то время сидел с закрытыми глазами, а потом прошептал:

--Как вкусно!

--Да, откуда ты знаешь? Ведь ты даже не попробовал, а сразу проглотил, – усмехнулся я, облизывая щепку.

--Знаю!

Мы переворошили всю солому в вагоне, но больше ничего не нашли.  Обыскав все вагоны состава, мы несли домой свою добычу: перочинный ножичек, солдатскую алюминиевую миску, две ложки и три чёрных сухаря. Очень хотелось есть.  Я уже привык к постоянному ощущению голода, но сейчас оно особенно чувствовалось. Мы размочили сухари в воде и тут же съели. Но есть захотелось ещё больше.  Тогда я решил, что, несмотря на мамин запрет, мы снова  пойдем к тому сараю, наберём ячменя, и я сам сварю кашу.  Но когда мы подошли к сараю, то увидели, что кирпич, прикрывавший щель отброшен, а щель, через которую высыпалось зерно, закрыта прибитой доской. Забираться за забор и отрывать доску я побоялся, и мы вернулись домой ни с чем, такие же голодные. Разочарование от неудачи было настолько сильным, что продолжать поиски больше не хотелось. Мы легли на кровать  и уснули. И даже во сне я чувствовал сосущие спазмы в желудке. Мой организм не спал, он требовал еды.

Нас разбудила мама. Она возилась с какими-то свёртками.

--Вставайте, дети, будем ужинать.

Она выкладывала на трёхногий стол принесённые продукты: круглую буханку чёрного хлеба, небольшой, завёрнутый в промасленную бумагу, катышек сливочного масла и ещё что-то в бумажных пакетах. Давно не виденное «богатство» и даже совсем забытое. А ещё в  её хозяйственной сумке лежала картошка. Много картошки, килограмма три или четыре.

--Вот здесь весь мой аванс. Надо растянуть на неделю, пока не получим продуктовые карточки.

Мы радостно смотрели на всё это изобилие, и с нетерпением ожидали ужина. Мама сварила густой картофельный суп, заправив его маслом. А к чаю дала по бублику. Чай был сладкий, но не с сахаром, а сахарином.  Сахарин и соль находились в одинаковых спичечных коробочках, и чтобы их не спутать, я на каждой сделал надпись химическим карандашом.

Жить стало легче и даже радостней. Но всё равно ощущение голода не покидало нас ни на одну минуту. Ведь того, что приходилось на каждый день, было недостаточно, чтобы утолить его. И поэтому, когда через пару дней перед нашим домом остановился армейский эшелон, и солдаты, воспользовавшись длительной стоянкой, высыпали из вагонов и на кострах стали готовить себе ужин, мы не могли не воспользоваться такой ситуацией.

Был ранний вечер, но темнота уже окутала всё вокруг. Вдоль всего состава горели небольшие огни костров, над которыми на таганках, а то и прямо на углях стояли небольшие котлы, и в них что-то варилось. На более дальних путях виднелись ещё военные эшелоны. На платформах стояли зачехлённые орудия и танки. На нашей станции концентрировались воинские части. Видимо готовилась какая-то серьёзная военная операция. Ведь немцев отогнали не так уж далеко. Фронт проходил где-то на территории Белоруссии.

Мы ждали, и когда солдаты стали накладывать свою пищу в миски,  перед ними появилась маленькая жалкая фигурка ребёнка с бледным измазанным личиком, который держал в своих худеньких руках алюминиевую солдатскую миску.  Его появление вызвало общий интерес.

--А ты кто такой?

Илюша молчал, но всё же приблизился  к костру, а глаза его с жадностью смотрели на то,  что разливал солдат.

--Да он есть хочет, не видишь, что ли? Андрей, налей ему тоже.

Солдат, который распоряжался раздачей, спросил:

--Хочешь попробовать нашей солдатской каши?

Илюша помотал головой: – Да!

--Ну, подходи ближе, не бойся.

Солдат взял из  Ильюшиных рук миску, набрал в черпак чего-то густого и жёлтого, вылил в миску и передал её Илюше.

--Давай, ешь. А ложка то у тебя есть?

--Ложка есть. Спасибо! – поблагодарил Илюша, и тут же скрылся в темноте.

Я ждал Илюшу за большим кустом, и когда он принёс свою «добычу», понял, что это была пшённая каша. Давно я не пробовал такой каши. Мы быстро умяли её, и тогда Илюша отправился в другой конец состава. Оттуда он принёс опять целую миску пшённой каши. Видимо у всех солдат этого эшелона был одинаковый паёк.

--Ладно, Люша, больше не ходи. Давай, немного отъедим, а остальное отнесём маме.

В этот вечер мы  были почти сытыми. И сон наш был спокоен и крепок. Но посреди ночи мы проснулись от воя сирены и рёва моторов. Мама тормошила нас и выталкивала во двор. Мы залегли в каких-то кустах. Я видел, как воинские эшелоны покидали станцию. Стали слышаться первые взрывы.  С крыши станции слышался стрёкот зенитного пулемёта. По небу заметались лучи прожекторов. Иногда в их перекрестье попадали чёрные силуэты немецких самолётов. Их сопровождали, по ним стреляли. И я даже видел, как один самолёт задымился и стал резко падать. И хотя мы лежали на земле, прижимаясь к ней, я с интересом наблюдал за тем, что происходило в небе. Прошло какое-то время и вдруг всё стихло. Не стало слышно рокота самолётов, грохота зениток, погасли прожектора. И наступила звонкая тишина. Мы продолжали лежать на земле. Я смотрел на звёзды. Небо мне казалось плотной тёмно-синей  занавесью, которая закрывала от нас мир полный света. А звёзды на ней казались маленькими отверстиями, через которые этот свет скупо проливался на землю, завораживая взгляд тех, кто смотрел на них. А вокруг была только темнота и тишина, и  казалось, что не было всего того, что происходило здесь несколько минут назад. Что это был только страшный сон. А между тем я понимал, что где-то, в какой-то сотне километров от нас, идёт война, полыхает огонь, рвутся снаряды, взрывая землю, погибают люди. И, возможно, там, где-то в окопе залёг и мой отец, который ничего не знает, как сложилась наша судьба. Но сейчас ему некогда думать о нас. Перед ним враги, и мысли его сосредоточены на них…

Так прошло ещё пять дней. И наконец, мы переезжаем на нашу новую «квартиру». Это был длинный барак с четырьмя  входами. В торцевой части, выходящей на улицу, разместилась контора райпромкомбината: дирекция и бухгалтерия. Сбоку находилось ещё три входа, один из них, самый дальний,  наш.  В комнате, в которой мы поселились, была печь и одно окно, выходящее в задний торец барака. К стене была приделана широкая полка, которую  на первых порах мы использовали  как стол. Маме разрешили взять на время стул и табуретку из бухгалтерии, а директор дал указание изготовить  в столярной мастерской комбината самую необходимую мебель: кровать, стол и табуретки, в счёт будущей маминой зарплаты. И наконец, мы получили продуктовые карточки, состоявшие из ежедневных талонов на хлеб и месячных – на некоторые другие продукты. Но, как оказалось, в нашем городке отоварить можно было лишь хлебные талоны, а  остальные отоваривались только в областных городах. Так что с первого мая 1944 года  ежедневно мы могли получать лишь один килограмм хлеба: 300 грамм на «иждивенцев», то есть на нас с Илюшей, и 400 грамм на «служащую». И это всё, что могло нам предложить государство. Но когда мы получили свой первый килограмм, я понял, что без моего личного участия нам не продержаться. Дело в том, что этот килограмм представлял собой половину буханки сырого чёрного хлеба. И это – на всю семью и на целый день. А кроме хлеба – ничего. Опять нужно что-то придумывать, предпринимать, искать.