Обида

Ранняя осень военного 1943 года. Деревня Забродино, куда наша семья: мама, я и мой младший брат, бежала из горящего под бомбами Смоленска. Мама устроилась работать счетоводом колхоза, одновременно выполняя и функции учётчика, а в горячую пору посевной или уборочной,  и непосредственно в поле вместе с другими колхозниками. Мы были единственной еврейской семьёй в деревне. Мне уже исполнилось 11 лет, и я окунулся в ту жизнь, с которой до этого не был знаком, и которая сейчас стала моей, понятной и близкой. Детство – такое время в жизни человека, когда любая беда или трудность воспринимается как временная, и в душе всегда есть место уверенности, что впереди тебя ждёт много хорошего и увлекательного. И ты весь в той жизни, в которой  находишься сейчас, и не задумываешься над тем, что может ждать тебя впереди. А время было трудным. В деревне уже были случаи, когда люди умирали от голода. Я уже закончил 4-й класс и год вообще не учился, так как не было 5-го класса в школе этой деревни, а ходить в соседнее село, где находилась семилетняя школа, в сильные сибирские морозы мне просто не в чём было. А здесь уже были у меня  друзья, как из местных, деревенских, так и из немногочисленных эвакуированных семей. Но самыми близкими друзьями были мои ровесники, соседский деревенский мальчик Пашка и Эдик, чья семья эвакуировалась из Могилёва. Мы вместе проводили много времени, особенно в летние дни. Ловили в речке раков, щурят, воровали с поля горох, когда он уже наполнялся соком, но еще не затвердел, а был ещё бледно-зелёным и очень вкусным. Ходили по грибы, по ягоды. Участвовали и в колхозных работах: сажали картофель, научились вязать снопы и даже ходить за плугом. Но больше всего нам нравилось ухаживать за лошадьми.  Я научился запрягать и распрягать лошадей, и когда представлялась  возможность, гонял на них то галопом, то рысью.

Однажды нам поручили отвести коней на выпас в луга и остаться с ними на ночь. Это называлось пойти в «ночное». Мы, трое мальчишек: Пашка, я и Эдик, сели на лошадей и отправились в поле. Когда мы приехали на место уже начало смеркаться. Мы отпустили конюха домой, стреножили своих лошадей и пустили их в табун, развели костёр, вынули свою нехитрую снедь, взятую из дома, и принялись за приготовление ужина, следя одновременно за тем, чтобы лошади не уходили далеко. Ужин по тем временам был шикарным. Был даже хлеб, а Пашка  принёс яйца, которые ему удалось незаметно от матери утащить из сарая, в котором неслись их куры. Конечно, были и овощи: морковь, огурцы, всё-таки осень. После ужина мы, каждый себе, выбрали по лошади, взнуздали их и стали скакать наперегонки. Затем  снова уселись вокруг костра и стали рассказывать различные истории и небылицы. А началось с того, что Пашка рассказал нам давнюю историю, которая случилась в их деревне.

--А знаете вы, что в этом лесу, - он указал нам на деревья, окружавшие наш луг, - живёт леший?

--Какой леший? Ты что, веришь в леших?

--Да. А что? Вот, слушайте.  – Он палкой поворошил угли в нашем костре, ещё раз взглянул в сторону леса, а затем продолжил:

--Лет 7 тому назад леший утащил в этот лес одну нашу девчонку. Она вместе с другими ребятами собирала грибы. Когда они подходили к лесу, вдруг поднялся сильный ветер, пошёл дождь. Все попрятались, кто куда. А когда дождь кончился, и всё утихло, то этой девчонки с ними  не оказалось. И сколько не искали её, не могли найти. А потом, уже на следующий день на поиски пошли мужики из деревни, и нашли её в лесу уже мертвой.

Мы с опаской посмотрели в сторону темнеющего на краю нашего луга леса.

--А может быть, это был не леший, а какой-нибудь бандит? - спросил Эдик.

--Нет, это точно леший. После этого по ночам в этом лесу долго слышали, как он воет.  Ухает так: ух-ух.  Раньше больше было. Да и сейчас, бабы говорят, бывает. Какой там ещё бандит? Мы здесь сроду не слыхивали ни о каких бандитах. Да и зачем ему губить девчонку? Какой прок? А это уханье? Что, тоже бандит?

Иллюстрации:  Sima Rayskin

 

Мы стали прислушиваться, но ничего похожего на вой не услышали. Наоборот, было очень тихо, и только всхрапывание пасущихся на лугу лошадей нарушало глухую тишину, окружавшую нас.

--И ты тоже ходил вместе с теми ребятами?

--Да нет. Я тогда был ещё маленьким.

--А откуда ты всё это знаешь?

--Мамка рассказывала.

Мы помолчали. Подбросили в костёр сухих веток и долго смотрели, как их с аппетитным потрескиванием облизывают языки пламени.

--А мы в Смоленске однажды поймали  шпиона, - включился  в разговор я. - Это было в самом начале войны. Мы с ребятами из нашего двора как-то вечером увидели, что какой-то незнакомый мужчина, хорошо одетый, поднимается по «чёрной» лестнице на чердак нашего дома. Нам показалось это подозрительным. Что ему делать на нашем чердаке? В то время в Смоленске часто ловили шпионов. Они во время налётов немецких самолётов подавали им сигналы ракетами, куда нужно сбрасывать бомбы. А недалеко от нашего дома находился большой льнокомбинат. А вдруг немцы хотят разбомбить этот льнокомбинат. Тогда мы побежали в соседнее отделение милиции и всё рассказали. Два милиционера пошли вместе с нами, поднялись на чердак, а потом вывели  этого мужчину. А назавтра к нам во двор пришёл начальник милиции и очень благодарил нас.

--И что, он поправде был шпионом?

--Наверно, а тогда чего бы нас благодарил начальник милиции.

--Может просто за бдительность. Ну и что, его посадили?

--Не знаю, наверно.

--Да… бывает и так, что зазря людей содют. Вот у нас в колхозе был хороший председатель, справедливый. Люди при нём хорошо жили. Все уважали его. А пришёл указ срочно убирать хлеб, план нарушается. А какая уборка, когда льют дожди, один убыток. Не послушался он. И не убирали, пережидали. А его вызвали в район, и больше его никто не видел. Говорят, десять лет дали.

Потом настала очередь Эдика. Он рассказал, как они бежали из своего Могилёва от немцев, как  пробирались по лесам, попали к партизанам.  Их было несколько семей с детьми. Для отряда они были  обузой. И тогда им дали сопровождающего, и он их вывел к нашим.

Так в разговорах незаметно проходило время. Было тепло.  Всё вокруг  было заполнено плотной темнотой одной из последних июльских ночей, и только небольшой светлый круг от нашего костра и три фигурки около него, всё это как-то сближало  нас. На душе было спокойно, и возникало ощущение какой-то надёжности и покоя от той тишины, которая окружала всё вокруг, и от того, что рядом с тобой твои друзья, и тебе с ними хорошо. И хотелось, чтобы это продолжалось и продолжалось. Я смотрел на ребят, и мне хотелось сделать для них что-то особенное.

Иногда кто-нибудь из нас отходил от костра, чтобы пригнать отбившуюся от табуна лошадь. Мне совсем не хотелось спать. Пашка тоже не спал, ворошил наш костёр, чтобы к утру не осталось горячих углей. Эдик дремал, подложив под голову своё пальтецо. Так проходила ночь.

Но вот наступило утро, побледнело небо. Стали приходить колхозники за лошадьми, а мы, накинув свои, кто пальтишко, а кто фуфайку, отправились домой. Мы шли, о чём-то болтали. Путь до деревни был не близким, но в разговорах мы не заметили, как показалась деревня.  И в это время нас нагнал ехавший на лошади колхозник, Белоусов Иван, по деревенской кличке «козёл». По какой причине он не был призван в армию, никто в деревне не знал. Его не любили в деревне. Поговаривали, что у него есть кто-то «на верху», презирали, а потому за глаза и называли «козлом».  Был он вредный, всегда задирался по любому поводу. И тогда его лицо бледнело, проступали какие-то пятна, глаза зло сужались. Казалось, что ему на лицо накинули мокрую тряпку и смазали все краски на нём, настолько оно было размытым. Я всегда опасался его, как будто чувствовал какую-то угрозу, исходящую от него.

--Что, из ночного?

Мы ответили утвердительно, и продолжали свой путь.

--Что, и жидёнок тоже? – с язвительной усмешкой спросил Иван.

В ответ было тревожное молчание. Никто не отвечал. Мы продолжали идти, а у меня где-то внутри появилось  ощущение опасности.

--Что же вы дружите с этим жидёнышем?  А? Нашли с кем дружить,– со злостью в голосе продолжил «козёл». - Ведь это из-за них, жидов, Гитлер напал на нас. В Германии с ними уже покончили, а у нас они захватили власть над русскими и правят, как им выгодно. Что молчите? Покажите ему, что вы настоящие русские ребята! Ну, кто из вас смелый?

Я взглянул на своих друзей, они, молчали, шли, опустив головы, и, казалось, никак не реагировали на его слова. Но Иван продолжал в подобном же духе, и вдруг, видя, что его слова не действуют, направил лошадь  на меня сзади и толкнул в спину. Я споткнулся, чуть не упал, и задел Пашку.  Он от неожиданности свалился на землю.

--Ты чё толкаешься?

Он, видимо, не понял, как так получилось, встал с земли и тоже толкнул меня в грудь. Так между нами завязалась потасовка, не серьёзная, скорей больше для виду. А Иван продолжал подзуживать, втянув в эту свалку  и Эдика.  Но я был довольно крепким мальчиком и, в конце концов, их обоих подмял под себя. И тогда «козёл», перегнувшись с седла, хлестанул меня по спине кнутом, слез с лошади, стащил меня с них, поднял с дороги палку, передал её Пашке и велел ему «наказать жидёнка». Я успел укрыться пальтишком, которое взял с собой в ночное, и поэтому ничего серьёзного он мне не причинил, да и бил  он меня без злости, а так , чтобы отвязаться от «козла». Но обида от предательства моих друзей, даже показного, и тех чувств, которые переполняли меня этой ночью, и злая ненависть «козла», острой болью вошла в меня. Я, вдруг, понял, что я не совсем такой, как все, что есть во мне какая-то ущербность. Что меня можно бить только за то, что я еврей. До этого я знал,  что мои родители евреи.  Ещё в Смоленске они разговаривали между собой на идиш, но только сейчас мне дали понять, что быть евреем позорно и даже опасно.

От той обиды, которая душила меня, я оставил своих друзей и побежал вперёд. Не помню, как я добрался домой. Весь день я не находил себе места, мучился вопросом: за что меня били? За что ненавидел меня «козёл»? Что сделал я такого? Неужели всё это потому, что я родился евреем? Что мои родители оказались евреями? И только в этом моя вина? А вечером, когда Илюша уже спал, а  мы только ложились, я рассказал обо всём маме и спросил у неё, почему мы стали евреями. Разве нельзя было сделать как-то по-другому. Мама обняла меня, прижала к себе и долго молчала, а потом стала тихо говорить мне.

--Не в нашей власти, кем человек появляется на свет, на это есть воля Божья. Но от нас зависит, кем мы станем, когда вырастем. – Она погладила меня по голове, взяла мою руку в свою, помолчала, а потом продолжила:

--Надо стать сильным, умным, честным, таким, чтобы, несмотря на твоё происхождение, окружающие  люди вольно или невольно, вынуждены были уважать тебя.  А может быть, в каких-то случаях, и бояться.

Мы ещё долго, молча, сидели в темноте, ощущая нашу близость. Но эти её слова я запомнил навсегда. Они стали для меня как  напутствие на всю мою последующую жизнь.  Но тогда, по истечении некоторого времени, мы уехали из колхоза и  перебрались в соседнее, более крупное,  село, в котором разместилось большое количество эвакуированных семей, в том числе и еврейских. А главное: там была семилетняя школа, где я смог продолжить учёбу.