Мой друг Асхат

1942-й год. Лето. Мы с мамой живём в сибирской деревне, куда ещё в 1941ом году эвакуировались из захваченного немцами Смоленска. Мама работает счетоводом колхоза. По своим колхозным делам ей нужно было поехать в районный центр, находящийся от нашей деревни в 7-ми километрах. Взяв у колхозного конюха подводу, она захватила  меня, и мы выехали из деревни.

Дорога шла через лес и была размыта недавно прошедшими дождями. Колеса нашей телеги то и дело вязли в грязи, и тогда мама, отдав мне вожжи, толкала её, помогая лошади выбраться из очередной лужи. А вокруг  шумели деревья, радуясь влаге и яркому солнцу, сменившему грозовые тучи, которые ещё вчера обрушивали на этот лес шумные потоки воды, грозясь затопить всё в округе. Их  ярко-зелёные ветви клонились к дороге, задевая нас своим мягким, прохладным прикосновением. Лес был наполнен тишиной, нарушаемой только скрипом колёс нашей телеги и пением и перещёлкиванием оживших после дождя и радующихся солнцу птиц. И казалось, что нет никакой войны, а есть только тишина,  покой да  музыка птичьих трелей.

Наконец мы добрались до райцентра. Около Райсельхозуправления мама привязала лошадь к дереву и, оставив меня на телеге, вошла в здание. Примерно через час она вернулась, неся с собой какие-то бумаги, и мы отправились на базар, где мама собиралась купить мне что-нибудь  из одежды

Базар встретил нас бестолковым гомоном пёстрой, многоликой толпы, перемещающейся вдоль нескольких грубо сколоченных длинных столов. Кого здесь только не было. Какие-то тётки носили наброшенные на плечо поношенные пиджаки, в руках и на столиках можно было увидеть как новую, так и старую обувь и одежду. С телег продавали картошку, лук и другие овощи. Был тут и откуда-то взявшийся китаец со своим, мало пользующимся спросом, товаром: яркими фонариками, растягивающимися цветными бумажными драконами и гармошками. Был даже гадальщик с попугаем на плече и коробочкой с записками, в которых были записаны судьбы людей. Гадальщик пользовался особенным вниманием у женщин. Когда попугай вытаскивал  записку из коробочки для очередной клиентки, последняя замирала и с волнением и надеждой в глазах ждала, что готовит ей судьба. А что могла готовить для большинства этих женщин судьба, когда где-то под Сталинградом или Курском в кровавой бойне находятся их мужья, сыновья и близкие им люди. И попугай давал им такую надежду.  Все записки, которые он вытаскивал, были ободряющими.

Мы проходили мимо столиков, рассматривая разложенные на них товары. За одним из них толстая баба в клеёнчатом переднике продавала пирожки. Пирожки были разложены на подстеленном полотенце и выглядели очень аппетитно. Перед столиком стоял мальчишка примерно моего возраста, худой, с узкими темными глазами, в не по-летнему теплой шапке, ватнике и коротких штанах, из которых выглядывали тонкие, все в чешуе от грязи, ноги. Из-под шапки по вискам сползали серые струйки пота. Он голодными глазами жадно смотрел на пирожки. Баба прикрикнула на него:

-Иди, иди отседова. Неча глазеть, всё одно не купишь. Нет у тебя грошей.

Но мальчишка не уходил. И вдруг он схватил с прилавка один пирожок и даже не стал  убегать, а тут же бросился на землю и стал лихорадочно запихивать его себе в рот. Баба подняла истошный крик, обежав прилавок, стала бить мальчишку своими толстыми кулаками по его худой спине. Но он никак не реагировал, а только судорожно глотал свою добычу. Бабу оттащили  два солдата-инвалида, а мальчишка тут же исчез.

Мы вернулись домой, почти ничего  не купив, а у меня перед глазами так и стоял этот голодный мальчишка - оборвыш, избиваемый толстой торговкой…

Прошло лето. Наступил сентябрь. Началась учёба в школе. Но я остался дома. В прошлом году я закончил 4-й класс нашей деревенской начальной школы, а в 5-й класс нужно было ходить в село, которое находилось в 3-х километрах от нашей деревни, и в котором была семилетняя школа, и это в сибирские морозы. Нужна была тёплая одежда и обувь, которой у меня, к сожалению, не было, так как, убегая в июле 41-го из Смоленска, мы не думали о том, что война может продлиться до зимы.  Мы снимали комнату в доме у одной колхозницы. Звали её Полина. И когда взрослые уходили на работу, а моего младшего братика отводили в колхозный садик,  я оставался один «на хозяйстве». Нужно было наколоть дров, принести  воды с речки, а когда заканчивался выпас скота на лугах,  дать воды и сена хозяйской корове. И вот однажды,  взяв коромысло и  ведра, я направился на речку за водой. Выйдя на улицу, я натолкнулся на странно одетого мальчишку. На нём было длинное, чуть не до пят, пальто, застегнутое только на верхнюю пуговицу, так как других пуговиц вообще не было, широкие подпоясанные солдатским ремнём и  завёрнутые снизу штаны, а на голове шапка ушанка. Я его узнал. Это был тот мальчишка, с базара, хотя  одет он  был совсем  по-другому.

--Привет! А я тебя знаю.

--Как можешь знать?

--А на базаре. Помнишь? Это тебя била тётка за пирожок.

--А...! Я есть хотел.

--Больно было?

--А,  я привык.

--А как тебя зовут?

--Асхат. А тебя?

--Дмитрий…Дима.

Так,  разговаривая,  мы  дошли  до  речки.   На  обратном  пути он  вдруг   спросил:

--У тебя дома  есть кто?

--Нет, я один.

--А иголка найдёшь?

--Какая иголка?

--Ну..., чтобы шить.

Мы зашли в наш двор. Он присел на скамейку, а я, поставив на место вёдра,  зашёл в дом и вынес иголку. Он полез в  карман своего пальто, засунув туда руку чуть не по самый локоть, и извлёк  катушку белых ниток. Затем стащил с себя брюки. Под ними оказались те короткие штаны, в которых я видел его на базаре. Сейчас ноги его были довольно чистыми, да и сам он выглядел более опрятным. Он стал подшивать неровными белыми стежками отвороты штанин.

--Падают, плоха хадить, - объяснил он.

--А пуговица такой есть?— спросил он, закончив со штанами, и показал на своё пальто?

Я покопался в хозяйской шкатулке и принёс пуговицу примерно такого же размера, как у него на пальто. Он примерил к той пуговице -  на пальто.

--Как раз, такой нада.

Закончив свои портняжные работы, он вдруг сказал:

--Будишь играть карты?

Он вытащил из бездонного кармана своего пальто затёртую колоду карт. Сначала мы играли в «дурака», но затем он предложил сыграть в «очко». В «очко» я играть не умел, но правила игры были очень простые, и я быстро освоил их. Тогда он предложил сыграть на «интерес». На кон он поставил потрёпанную, без обложки, книгу, которую тут же извлёк  всё из того же кармана своего пальто, это была «Крошка Доррит» Чарльза Диккенса, а взамен предложил поставить что-нибудь из еды. Из дома я принёс немного хлеба и варёной картошки. Так он утолил свой голод, а я стал обладателем единственной книги, которая теперь оказалась в нашем доме, и  которую я в дальнейшем перечитывал многократно. Стал приближаться вечер, и он, ничего не объясняя, вдруг надел своё уникальное пальто и исчез, как я подумал, навсегда. Но нет! Назавтра он снова явился. И снова мы играли в карты, затем он попросил меня почитать ему книгу. Так прошёл ещё один день. И в дальнейшем почти ежедневно он приходил ко мне, и мы проводили с ним время. Я, чем мог, подкармливал его, а он рассказывал мне разные истории. Но в этих историях ничего не говорилось о нем самом и о его семье и о том, откуда он родом, и где и с кем живет сейчас. На мой вопрос об этом он ответил,

--«Многа знать, быстра старым будишь.».

--А почему ты плохо говоришь по-русски?

--Так я татарин. Мой мама и папа был татарин.

Мы так сдружились, что, как только в доме я оказывался один, то с нетерпением ждал его прихода. И он приходил. Судя по всему, и он привязался ко мне. Он никогда не появлялся, когда в доме были взрослые, как будто нюхом чуял. Но  когда  однажды я заболел, он очень переживал и даже в присутствии старших всё время крутился возле нашего дома, не решаясь зайти в дом. Но однажды мама по моей просьбе пригласила его, и это для него было чем-то вроде праздника. Мама покормила его, а он, сидя около моей постели, всё подшучивал надо мной:- «Бальной, бальной, а аппетит трайной.», или - «Бальной, бальной, а жопа стальной».  Или ещё - «Ты еврей, а я татарин, ты еврей,  а я мусульманин». И, судя по всему, был несказанно рад, что снова мог общаться со мной так же, как и мне было приятно его присутствие.

Так мы проводили время, но теперь уже легально. От частого употребления его карты  совсем износились, и тогда он предложил изготовить новые, самодельные. Но из чего? На это у него уже был готов план. Откуда-то он знал, что в кладовке, в нашей школе, есть старые тетради по рисованию и краски. Но для этого нужно было незаметно забраться в школу. Но как это сделать? И тут у него был готов ответ. Школа представляла собой одноэтажный кирпичный дом на окраине деревни. Нужно было вечером, когда стемнеет, и в школе никого не будет, забраться на её крышу  и через слуховое окно проникнуть на чердак, а потом спуститься вниз, взять всё, что нам было нужно, и вернуться тем же путём назад. Мы так и сделали. Самым удивительным было то, что никто не обнаружил, ни пропажи, ни того, что кто-то побывал в школе. Бумага в тетрадях была достаточно плотной. Из неё мы нарезали заготовки для карт. Из обычной бумаги мы вырезали трафареты мастей, а затем с их помощью  нанесли красками на заготовки и сами  изображения мастей…

Прошло ещё какое-то время, я привык к Асхату и каждое утро с нетерпением ждал его прихода. Но однажды Асхат не появился у меня. Не пришёл он и на следующий день. А потом я узнал, что его чуть, было, не арестовали, но ему удалось сбежать. Как оказалось, ночевал всё это время он на колхозном складе, в стене которого  проделал дыру, тщательно замаскировав её. Утром он уходил из своего убежища, а вечером возвращался. Как он там, в холодном сарае, в двадцати, тридцатиградусные морозы не замерзал, не понятно. Питался он тем, что  было  на  складе,  в  том  числе  и  старыми  запасами  колхозного  мёда.   И именно мёд  оказался той уликой, которая  позволила обнаружить «злоумышленника». Заведующая складом вдруг нашла, в дальнем углу склада пустые банки из-под мёда. Тогда и была обнаружена серьёзная нехватка, как мёда, так и некоторых других продуктов, а также лаз в стене. Решено было устроить воришке засаду. Но, видимо, жизнь научила мальчишку быть всегда на стороже. Он, обнаружив засаду, исчез вообще из деревни. Так я потерял неожиданного и верного друга, к которому успел за это время основательно привязаться.

Остаток зимы я провёл  дома, на печке, так как выйти даже на короткое  время на улицу мне было не в чем. И тогда мне помогла скрасить то время, пока  я оставался в доме один, книга, которую мне «проиграл» Асхат: «Крошка Дорит».  Я перечитывал её раз за разом, так как других книг в доме не было, и вспоминал своего неустроенного дружка, которого, как я думал, больше никогда не увижу. Но иногда жизнь  нам устраивает неожиданные сюрпризы.

1943-й год. Конец лета. Мы уже жили в другой деревне, даже не в деревне, а в селе, в котором была семилетняя школа, и где мама стала работать бухгалтером детского дома, эвакуированного из блокированного Ленинграда. Но работу счетовода в прежней деревне она не оставила, наезжая туда пару раз в неделю, чтобы оформить все необходимые бухгалтерские документы.  А мне предстояло в сентябре  идти в 5-й класс. Я основательно обносился, и мне  нужна была не только зимняя, но и летняя одежда и обувь. И тогда мы с мамой в один из солнечных августовских воскресных дней пошли пешком в районный центр, на базар, в надежде что-нибудь приобрести мне для школы. По сравнению с прежним моим посещением базар расширился и даже благоустроился, был обнесён сколоченным на скорую руку деревянным забором, появились новые лотки. Но публика оставалась прежней. Был здесь и гадальщик с пёстрым попугаем, и китаец со своими разноцветными драконами. Какие-то молодые ребята, ещё мальчишки, приглашали выиграть приличную сумму, угадав одну из трёх карт, которые они тасовали на глазах у публики. Больше стало мужчин в военной, чаще всего солдатской, форме с пустыми, подвязанными к ремню рукавами гимнастёрок или на костылях. Вокруг царила суета, галдёж. Было шумно и даже весело. К маме обратилась какая-то женщина интеллигентного вида. Указывая на меня, она что-то говорила маме. Я в их разговор не вникал, меня заинтриговал попугай, с бело-сине-красными перьями, с задорным хохолком на голове, большим кривым коричневым клювом и сердитыми глазами, один из которых он периодически прикрывал серой плёнкой века, как бы присматриваясь к очередному клиенту или клиентке. По приказу своего хозяина  он своим изогнутым  клювом вытаскивал из коробочки записку. При этом, перед тем, как вынуть её, он  скрипучим голосом громко выкрикивал: «Судьба-а!..Судьба-а!». А между тем мама, о чём-то переговорив с обратившейся к ней женщиной, сказала мне, что ей нужно отлучиться на некоторое время, и велела мне никуда не отходить с того места, где мы находились сейчас. Они ушли, а я продолжал наблюдать за процессом гадания. Вдруг меня кто-то потянул за рукав. Я обернулся. Передо мной стоял Асхат, но, как мне показалось, он стал ниже ростом, а, может быть, это я подрос. Я очень обрадовался, и мне даже захотелось его обнять, но, чтобы это не выглядело через чур  сентиментальным, я воздержался. Посыпались вопросы с обеих сторон. Но Асхат, как всегда, был немногословен, и я так ничего и не узнал, как он жил после своего побега из нашей деревни.  А Асхат  вдруг спросил:

--Дима, есть адин дела. Будишь памагать?

Я был так растроган нашей встречей, что готов был на всё.

--А что надо?

--Видиш, баба прадаёт сэмэчки, - он взглядом указал в сторону одного из столиков. Там женщина в цветастом платке и полотняной куртке с накладными карманами периодически  выкрикивала: - «Кому семечки? Ядрёные семечки».  Перед ней на прилавке  стоял небольшой мешочек, из которого  она стаканом набирала довольно крупные, с черными пузатыми боками, семена подсолнечника. Они выглядели очень соблазнительно, и их, действительно, покупали. Получив деньги, она высыпала стакан либо покупателю в карман, либо в кулёк, который ловко сворачивала из газетной бумаги, заранее нарезанной и лежащей здесь же на прилавке, рядом с мешком, а полученные от покупателя деньги опускала в карман своей куртки.

--Адын  стакан  он прадаёт  па 30  рублей.  На, вазми, - Асхат протянул мне деньги. - Здэсь 25 рубли. Жди, када я буду зади бабы. Пробуй сэмэчки, праси 25, гавари, нэту больше. Он даст чуть мало. Вазми, не быстро, ходи туда,  - и он  показал на забор у дальнего края базара.

Я выполнил всё, что мне велел Асхат. «Операция» прошла довольно быстро и успешно. Продавщица не заметила, что пока она совершала торговую сделку со мной, из  кармана её куртки исчезли несколько купюр разного достоинства, полученные от предыдущих покупателей. Я же с кулёчком семечек и внешне независимым видом, хотя сердце трепыхалось в груди: «А вдруг поймают», прошёлся вдоль торговых  рядов и медленно направился к забору. Там была дыра, а за забором, уже ждал меня Асхат. Сидя на камне, он на коленях раскладывал свою «добычу». Часть денег, хотя я и отказывался,  он всунул мне в карман. «За работу нада давать деньги», - безапелляционно заявил он. Мы ещё немного посидели на камнях, щёлкая семечки и обсуждая подробности проведённой «операции». Но тут я вспомнил, что меня, может быть, ищет мама. Я наскоро попрощался со своим другом и, не подумав в тот момент, что может быть это наша последняя встреча, перелез через забор и направился в сторону, где, несмотря на общий шум базара, слышен был надтреснутый голос попугая: «Судьба-а! Судьба-а!».  Мама уже ждала меня, держа в руках подержанное зимнее пальто, ботинки и шапку-ушанку. Всё это предназначалось для меня, чтобы я смог зимой ходить в школу…

А что будет делать зимой мой друг Асхат? Где найдёт он свой приют? Поможет ли ему и в этот раз его находчивость и отчаянная смелость? В тот момент об этом я как-то не думал…

Прошло много лет. Я вместе со своей семьёй: женой, сыном и дочерью обосновался в Казахстане. Я занимался вопросами разработки и внедрения автоматизированных систем  управления (АСУ). По работе мне часто приходилось ездить в командировки в центральные города Союза. Однажды, находясь в командировке в Минске, а затем в Москве, закончив все свои дела и прилично измотавшись, я решил не лететь домой  самолётом, тем более, что погода была нелётная, а поехать поездом и немного отдохнуть от командировочной суеты.  Взял билет в   спальный вагон, в котором все купе были двухместные,  в надежде, что второй пассажир окажется спокойным и позволит мне за дорогу отоспаться и немного расслабиться. Мои ожидания оправдались. Моим соседом оказался человек моего примерно возраста. Войдя в купе, он сразу представился: - Егор Васильевич. Я также назвал своё имя. Как мне показалось, он был чем-то удручён. Поезд отправлялся поздно вечером, и поэтому мы сразу улеглись спать. Наутро, проснувшись, умывшись и позавтракав, мы разговорились. Он поинтересовался моими делами, и что меня привело в Москву. А затем, как-то сразу поникнув,  вдруг уронил: - А я вчера похоронил друга.  И он поведал мне историю, которая озадачила меня.

--Когда началась война, -  начал он, - и немцы стали приближаться к Гомелю, где жила наша семья,  мы с мамой на товарняке, уехали из Гомеля, пытаясь добраться до наших родственников, живших в Омске. В этом составе ехало много гомельчан.  Отца с нами не было, он был военным и уже где-то воевал, и мы даже не знали где, вроде бы в Бресте. На наш состав часто совершали налёты немецкие самолёты. Когда в небе раздавался нарастающий рокот самолётов, поезд останавливался, и все, кто мог, бежали в соседний лесок или просто ложились под насыпь, прятались в какие-нибудь углубления, ямки или зарывались в песок и застывали в страхе и с надеждой, что пронесёт. Затем раздавался пронзительный вой сбрасываемых бомб и  свист пролетающих над нами осколков.

«Интересно, - подумал я, - Как всё это мне знакомо».  Я вспомнил своё детство и то, как мы убегали от немцев на таком же составе, и как нас бомбили. Тем временем Егор Васильевич продолжал:

--Мама обычно прикрывала меня своим телом, и так мы лежали, не зная, что ожидает нас в следующее мгновение. И  вот, однажды, когда закончился налёт, и наступила  тишина, мы поднялись с земли, и мама сказала мне: - Сынок, всё  может  быть, и  если со мной  что-то  случится, знай, что у  меня  вот здесь, - Она показала себе на грудь, - спрятаны деньги. Ты их забери, тебе их на первое время хватит, и езжай до конечной станции. А там тебе помогут. А после войны отец найдёт тебя.  Она не знала тогда, что отец тоже погибнет, и некому будет искать меня.

Поезд сделал остановку на какой-то большой станции. Мой попутчик выглянул в окно. Там на перроне проходила посадочная суета.

--Слушай, я выскочу на минутку, может, что куплю.

Он покинул вагон, а через пару минут вернулся с небольшой плоской бутылочкой коньяка и двумя бутербродами с колбасой.

--Может, выпьем за упокой души моего друга?

Я не мог отказаться. Он на треть наполнил  стаканы, которые ещё не забрала проводница после утреннего чая. Остальное отставил в сторону. Мы выпили, не чокаясь, и он, сначала помолчал, о чём-то размышляя, вытер ладонью  губы и продолжил.

--Всё получилось именно так, как мама предсказала. Мы бежали к лесу, когда упала бомба, и осколок попал ей в спину, а она сквозь силу только и успела прохрипеть: «Егорка, помни, что я тебе сказала». Там я её и похоронил. Помогли люди. А я оказался сначала в детдоме в Челябинске, а потом нас перевезли в Шадринск. Трудные это были годы,  голодные. Голодали все, и мы в том числе. Детдом был размещён в каком-то клубе. Мы стали учиться  в соседней школе. Жизнь продолжалась, и мы все ждали конца войны. И вот в конце 1943-го года к нам в детдом привезли мальчишку, худого, оборванного, с раскосыми глазами. Он плохо говорил по-русски. Его вымыли, приодели, накормили. А затем он стал ходить  в школу, как раз в мой класс. И мы с ним подружились. Оказалось, что он на два года старше меня, хотя ростом был даже немного ниже. А в наш класс его определили потому, что с начала войны  он нигде не учился. Мальчишка оказался очень способным учеником, особенно по математике и физике, и хорошим, верным другом. Но о его  прошлой жизни я ничего не знал. Он почему-то не любил распространяться на эту тему, ну а я и не настаивал. Кончилась война, а мы продолжали жить в детдоме и учиться в школе. После войны заведующая детдомом через какие-то организации, которые могли что-то сообщить о тех, кто потерялся во время войны, стала разыскивать родных своих подопечных. За некоторыми из воспитанников стали приезжать их родственники. Вот тогда я и узнал, что мой отец погиб где-то под Оршей.  О родных моего друга узнать ничего не удалось. Мы так и остались в детдоме. В 1949-м году мы окончили школу. Мой друг едва не получил золотую медаль. Подвёл его русский язык, по которому он получил 3 балла. С нашими аттестатами зрелости, мы поехали поступать в институт, в Москву. Я поступил на юридический факультет, а он - в МВТУ.  И хотя мы  учились в разных институтах, часто встречались, то у меня в общежитии, то у него. Тогда я и познакомился с его будущей женой, Соней, москвичкой, его сокурсницей. После окончания института я получил направление в город N, где стал работать следователем при областной прокуратуре. Вот дослужился до подполковника. А его распределили в какой-то институт  в Обнинск, который занимался атомной энергетикой. Но жил он в Москве, сначала у родителей жены, а затем и в своей собственной квартире. Защитился. Стал кандидатом наук. Уже была готова и докторская диссертация. Но случилась авария на Чернобыльской АЭС. Судя по всему, он по своей работе был тесно связан с этой станцией. При первом известии об аварии он вылетел на служебном самолёте в Чернобыль, где принял непосредственное участие в её ликвидации и как специалист, и в качестве одного из руководителей.

Мой собеседник вдруг замолчал и долго смотрел остановившимся взглядом в окно на мелькающие деревья близко подступившего к  железнодорожному полотну леса.

--А закончилось это лейкемией. Менее полугода  назад мы с женой были в гостях у моего друга на его дне рождения.  На него больно было смотреть. Обтянутое бледной чуть ли не прозрачной кожей лицо, на голове ни единого волоса. Мы в наших беседах старались не касаться его болезни. Он был рад нашему приезду. Расспрашивал о моих делах. Много шутил, стараясь не нагружать нас своими проблемами. О себе говорил: - «Больной, больной, а аппетит тройной».  А вот теперь его уже нет, -  закончил своё повествование мой случайный попутчик.

Всё сомкнулось. Мы долго молчали. Где-то внизу, под нами, был слышен торопливый перестук колёс. А за окном мелькали летние пейзажи: яркая зелень набравших полную силу лесов, светло-голубое небо со стаями летящих по нему прозрачных облаков, белые домики, проплывающих мимо деревушек, где люди занимались своими будничными делами, жили своей обычной, понятной им жизнью. А вот жизнь одного человека, хорошего человека, остановилась. И ничего тут исправить нельзя. Жизнь и смерть всегда были и будут рядом.

--Егор Васильевич, а как звали твоего друга, не Асхат?

Мой попутчик резко поднял голову. В его глазах я увидел и удивление, и вопрос.

--Да, Асхат Зайнитдинов. А как ты узнал? Ведь я не называл его  имени.

И тогда я рассказал ему о наших встречах и дружбе с Асхатом…

Подходило время, когда Егор Васильевич должен был покинуть меня. Он уже собрал свои вещи, поставил их у двери, а потом предложил:

--Давай помянем ещё раз, как оказалось, нашего общего друга. Пусть земля ему будет пухом.

Наш поезд прибыл на станцию города N. Я вышел на платформу, чтобы попрощаться со своим попутчиком.  Мы обменялись адресами, а когда  раздался гудок отправления, обнялись на прощанье.

Поезд продолжал свой беспокойный путь, а я, оставшись один в купе, думал о неожиданных хитросплетениях в нашей жизни, о том, как война перемешала судьбы людей. В памяти проплывали события тех военных лет, и такая неожиданная заочная встреча с моим давнишним другом одновременно и обрадовала и огорчила меня. Как трудно в жизни найти настоящего друга, и как легко его потерять.